Список разделов » Сектора и Миры

Сектор Орион - Мир Беллатрикс - Сказочный мир

» Сообщения (страница 96, вернуться на первую страницу)

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ

С 30 апреля на 1 мая - Вальпургиева ночь

Александр Афанасьев

Сказка про ведьму


Жила-была старуха — страшная колдунья; у нее были дочь да внучка. Пришло время помирать старухе; призывает к себе свою дочь и так наказывает: «Смотри, дочка, как я помру — ты не обмывай мое тело теплою водицею, а возьми котел, вскипяти самого крутого кипятку да тем кипятком и ошпарь всеё меня». После этого полежала колдунья хворою дня два-три и померла. Дочь побежала по суседям с просьбою, чтобы пришли пособить ей обмыть старуху; а в избе осталась одна малая внучка; и видится ей: вылезли вдруг из-под печки два черта — большой да крохотный, подбежали к мертвой колдунье; старый черт схватил ее за ноги, как дернул — сразу всю шкуру сорвал, и говорит чертенку: «Возьми себе мясо, тащи под печку!» Чертенок подхватил мясо в охапку и унес под печь. Оставалась одна старухина шкура; старый черт залез в эту шкуру и лег на том самом месте, где лежала колдунья.

Вот воротилась дочь, привела с собой с десяток баб, и принялись они убирать покойницу. «Мама, — говорит девочка, — а без тебя с бабушки шкуру стащили». — «Что ты врешь?» — «Право, мама! Вылез из-под печки такой черный-черный, содрал шкуру, да сам в нее и залез». — «Молчи, негодная! Ишь что выдумала!» — закричала старухина дочь, принесла большой котел, налила холодной воды, поставила в печь и нагрела крутого кипятку; потом подняли бабы старуху, положили в корыто, взялись за котел и разом весь кипяток на нее вылили. Черт не вытерпел, выскочил из корыта, бросился в дверь — и пропал совсем со шкурою. Бабы смотрят: что за чудо? Была покойница, да и нет ее! Ни убирать, ни хоронить некого; в глазах черти унесли!



Прикрепленное изображение (вес файла 228.6 Кб)
197866-original.jpg
Дата сообщения: 01.05.2020 15:06 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

Первомай — праздник весны и труда

Б. Сергуненков

Плотник


Жил плотник. Много за свою жизнь срубил он домов. Влюблён был в своё дело. Работал не за деньги, а за любовь, чтобы каждый жил в тепле и уюте. Однажды рубил он дом соседу.

День рубит, ночь. Видит сосед: трудится плотник не покладая рук, испугался, как бы не переработал он, не заболел. Говорит плотнику:

— Ты перекусил бы немного.

А плотник в ответ:

— Мне работа вкуснее хлеба.

— Ты попил бы немного.

— Мне работа слаще воды.

— Ты поспал бы немного.

— Мне работа приятнее сна.

Пожалел сосед плотника, силой запер его в сарае. Думал, заставит плотника отдохнуть. А тот разыскал в сарае доски — дверь мастерит. Уложил сосед плотника спать. Как маленького убаюкал. Спит плотник, но и во сне ему не спится. Держит он в руках деревянный чурбачок и конька на крышу во сне вырезает. Связал сосед плотнику руки.

Теперь-то он ничего сделать не сможет! И правда. Лежит плотник связанный, и руками ему не пошевелить. Тут услышал сосед на стройке стук плотничьего топора. Побежал посмотреть: кто там вместо плотника работает?

Смотрит и глазам не верит: топор сам без хозяина тешет, пила пилит, брёвна в ряд венец за венцом кладутся. Понял он: не оторвать ему мастера от работы. И отстал с миром. Так и работает плотник в охотку до сих пор.




Прикрепленное изображение (вес файла 68.1 Кб)
197867-original.jpg
Дата сообщения: 01.05.2020 15:08 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

А ещё,1 мая — Бельтайн

Грот Корбьер

Французская сказка


В те времена, когда самые древние старики нашего прихода еще без штанов бегали, Агнеса Депе жила со своим мужем в уединенном домике, там, где начиналась дорога в Корбьер. Дорога эта проходила мимо грота фей, и вход в него был хорошо виден с моря. В ночной тиши Агнеса часто слышала, как стучало колесо прялки, и глухой звук его шел как будто из-под .камня у очага. Иногда под камнем пел петух, плакал ребенок, порой было слышно, как в маслобойке сбивают масло. Но ни Агнеса, ни ее муж не боялись этих подземных звуков, так как знали, что они исходят от фей, живших в гроте Корбьер, — феи же эти не были злы, и никто не мог сказать о них ничего дурного.

Как-то ночью один рыбак зашел за мужем Агнесы, чтобы вместе отправиться на берег Мары удить рыбу. В то время как муж Агнесы одевался, она, лежа в постели, спросила рыбака:

— Не знаешь ли, который час?

— Нет, — ответил он, — точно не знаю.

Не успел он произнести эти слова, как из-под земли раздался голос:

— Теперь два часа пополуночи.

Люди, бывшие при этом, даже не вздрогнули, только посмеялись, так как они уже привыкли к звукам, исходившим из-под камня у очага. Они знали, что ответил не кто иной, как фея, и громко сказали:

— Благодарим вас.

Спустя некоторое время ребенок у Агнесы заболел, да так тяжко, что, казалось, вот-вот умрет.

Мать, не зная, чем помочь ему, очень горевала.

— Ох, боже мой, — причитала она, — мой бедный малыш умирает!

Вдруг она услышала глухой шум в трубе, как будто стучали о камень у очага, и в ту же минуту кто-то сказал:

— У твоего ребенка круп. Встань и подойди сюда, я дам тебе лекарство, и он выздоровеет.

На этот раз Агнеса испугалась и быстро юркнула под одеяло. Но, вспомнив о своем больном ребенке, она собралась с духом, вскочила с кровати и зажгла свечу. Тут она увидела, что камень под очагом сдвинулся и стал медленно приподыматься. Агнеса помогла поднять его, и когда камень стал на ребро, из открывшегося отверстия высунулась рука и подала Агнесе маленькую бутылочку.

— Разотри ребенку горло и грудь этой настойкой, — сказал голос, выходивший из-под земли, — и спрячь хорошенько бутылку.

Камень снова лег на прежнее место, так что теперь никак нельзя было догадаться, что его сдвигали. Агнеса поспешила натереть мальчика лекарством; он сразу перестал жаловаться и очень скоро выздоровел. Агнеса на радостях выболтала все своей соседке. Переходя от одного к другому, весть прошла по деревням. Услужливая Агнеса стала давать свою бутылочку всем, у кого болели дети, и они очень быстро выздоравливали.

Прошло много времени, и как-то у мужа Агнесы сделались колики; его всего корчило от боли, такие они были сильные. Агнеса побежала к соседке за бутылкой — в ней на дне оставалось еще немного настойки. Но соседка нечаянно уронила бутылку, и та разбилась вдребезги.

Бедная женщина вернулась домой убитая горем, потому что боли у мужа все усиливались, и она боялась, что он уже при смерти. Она села у очага и сказала, всхлипывая:

— Фея-благодетельница, вы дали мне бутылочку, вылечившую моего мальчика и многих других людей,— неужели вы допустите, чтоб мой муж умер?

Никто ничего не ответил. Тогда она приподняла топором камень и, став перед открывшимся отверстием на колени, начала плакать и молить о помощи. Наконец показалась рука, и фея протянула ей бутылку со словами:

— Будь осторожна, Агнеса, — это последняя бутылочка, которую я могу тебе дать. Смотри не давай ее никому и ни одной живой душе о ней не рассказывай.

Как только женщина натерла своего мужа настойкой, он сразу выздоровел, и на этот раз Агнеса тщательно запрятала бутылочку в шкаф.

Некоторое время спустя Агнеса услыхала песенку, звучавшую из-под земли. Песня была такая нежная и мелодичная, что Агнеса пришла в восторг. Пели хором три или четыре голоса, и она позвала соседку послушать. В следующую ночь под землею долго играли на скрипке.

Все эти чудеса заставили Агнесу призадуматься, и она сказала себе: «Когда-нибудь они все поднимутся сюда и войдут в мой дом через отверстие в очаге».

Но при мысли, что обитатели грота ничего, кроме добра, ей не сделали, она приободрилась. Тут же ей вспомнились корова и две овцы, которых у нее украли с пастбища.

«Нужно будет спросить у фей, — подумала она, — кто крадет скот. Уж конечно феи смогут мне это сказать, если пожелают».

В другой раз ночью она снова услыхала голос:

— Кумушка, есть ли у тебя огонек?

— Да, — ответила Агнеса, — к вашим услугам.

И вот камень у очага поднялся. Агнеса взяла горящую лучину, поднесла к отверстию и увидела, как протянулась к ней прекрасная женская рука со сверкающими перстнями на каждом пальце.

— Ах, сударыня, — сказала Агнеса, — не можете ли вы сказать, где мне найти мою корову и обеих овец? Я была бы вам очень благодарна, ведь у меня теперь ничего нет для моих бедных деток.

— Хорошо, — ответила фея. — Вот тебе маленькая коробочка, в ней мазь из овечьих и коровьих рогов. Смажь ею веревки, которыми ты привязывала своих животных, и у тебя снова появятся овцы и корова.

Камень опустился на место, а на следующий день, как только рассвело, Агнеса смазала веревку, оставшуюся от украденной Пеструшки, и тотчас перед ней оказалась прекрасная корова. Смазала веревки, на которых водила пасти овец, и у нее появились новые овцы, еще лучше украденных.

Агнеса была рада-радешенька, она только жалела о том, что не попросила хлеба. Не переставая думать об этом, она все твердила:

— Как хорошо было бы попросить фею подарить нашей семье волшебную краюху хлеба, которая всегда бы оставалась целой!

Однажды ночью, когда в доме не было ни крошки съестного, ребенок Агнесы стал плакать от голода и просить хлеба. Агнеса услыхала под землей шум и, вложив молоток в руку своего мальчика, сказала:

— Крепко постучи по камню у очага и попроси хлеба у милосердной дамы, сделавшей нам так много добра.

Она говорила очень громко — нарочно, чтобы ее услышали. Мальчик взял .молоток, стал стучать им изо всех сил по камню и умильно приговаривал:

— Добрая дама, дайте мне хлеба, я хочу есть!

Они услышали, Как по камню что-то стукнуло: стук-стук! Камень поднялся, рука положила на очаг каравай хлеба, и чей-то голос сказал:

— Возьми, малыш, этот хлеб. Если ты бережно будешь относиться к моему подарку и станешь делиться им только со. своими родителями, его хватит тебе на всю жизнь.

Каравай всегда оставался целым, сколько бы от него ни отрезали. Так длилось десять лет. Но однажды вечером муж Агнесы, хлебнувший лишнее, привел с собой приятеля и, вынув из шкафа хлеб, подаренный феей, отрезал гостю большой ломоть. Волшебный хлеб исчез в один миг, и как Агнеса вместе с детьми ни молила фей из грота подарить им другой каравай, феи остались глухи к этим просьбам.




Прикрепленное изображение (вес файла 234 Кб)
197868-original.jpg
Дата сообщения: 01.05.2020 15:12 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

Ну, и наконец, 1 мая — День гитариста

Волшебная гитара

(автора не знаю. Взято здесь: http://myhouse777.ru/detskaya-stranichka/muzyikalnyie-skazki... )


Со многими музыкальными инструментами мы уже познакомились. И сегодня вернемся к семейству струнных и поговорим о гитаре. Логичнее было бы знакомиться с гитарой после арфы. Но ничего, сделаем это сегодня.

Кто же в наши дни не знает, что такое гитара? В современное время это один из наиболее популярных музыкальных инструментов.

У кого-то папы играют на гитаре, а у кого-то и мамы.

Это сейчас гитара для нас обычный инструмент, а раньше это был атрибут кавалеров, которые с гитарой  и шпагой завоевывали сердце своей возлюбленной.

 Родина гитары точно неизвестна. Есть предположения, что этот инструмент появился в Древней Греции, а широкую известность получил уже в Испании.

После нашего первого дебюта ( «История виолончели» ) мы решили продолжить эту традицию и придумывать сказки про музыкальные инструменты сами.

Просматривая картинки средневековых гитаристов, родилась у нас такая сказка о гитаре. Прошу не судить строго, мы не писатели. Сюжет сказки «Волшебная гитара»  полностью придуман детьми, я лишь помогала им правильно строить предложения. Жил-был король и было у него три сына. Старшие сыновья ради денег на любой обман могли пойти, а младший был добрый и честный, за деньгами не гнался.

Умер король, и все наследство оставил старшим братьям, а младшему достался лишь пятак. Загрустил младший сын, не стал с братьями спорить, а пошел куда глаза глядят.

Проходит он мимо одного города, а там в окошке  девушка сидит, глаз не отвести. Полюбил он ее с первого взгляда и стал просить, чтобы она стала его женой. А она и говорит:

—  Выполнишь мое желание, стану твоей женой. Слышала я во сне прекрасные звуки, неведомые мне ранее. Достань мне этот музыкальный инструмент у мудреца, который живет на восточном западе — южном севере, тогда выйду за тебя замуж.

Пошел королевич куда глаза глядят, на южный север – восточный запад.

Добрался он наконец до мудреца и рассказал ему о сне своей возлюбленной.

А мудрец и говорит:

— Спрячешься от меня, да так, что я тебя не найду, дам тебе, что ты просишь. Даю тебе три попытки.

Наступил день и надо королевскому сыну прятаться первый раз. Залез он в лисью нору и сидит там, ждет. А у мудреца была такая подзорная труба, в которую глянешь и весь свет увидишь. Заметил он, конечно, в норе королевича.

Пришлось ему вылезти.

Наступил второй день. Нырнул он под воду, а мимо проплывала большая рыба, которая проглотила его. Целый день его высматривал в свою подзорную трубу мудрец, но ничего не видит. Но вдруг открыла рыба рот, чтобы заглотить новую добычу, и в этот момент заметил мудрец юношу и приказал рыбе выплюнуть его.

Пришел третий день. Думал-думал королевич, куда ему спрятаться и решил сделать подкоп к дому мудреца. И оказался как раз под тем местом, где стояла подзорная труба. Смотрел-смотрел мудрец, ничего не видит. Солнышко уж закатилось, а мудрец все ищет да ищет.

— Хорошо, — закричал мудрец, — победил ты меня. Дам тебе, что ты просишь.

А что просил юноша, он и сам не знал. Очень удивился он, когда увидел, что мудрец вынес ему какую-то деревянную грушу.

— Что это, — воскликнул он, — что мне с этим делать.

И тут мудрец стал перебирать по струнам и полился чудесный звук.  Прожил королевский сын у мудреца еще неделю и научился играть на этом музыкальном инструменте. А была это обыкновенная гитара, которую мы теперь знаем очень хорошо.

Отправился королевич с гитарой к своей возлюбленной. Пришел и запел под окном юной красавицы. 

Удивилась девушка, услышав знакомые из сна звуки, вышла на балкон, а там стоит юноша с гитарой в руках и поет:


Я здесь, Инезилья,

Я здесь, под окном,

Объята Севилья,

И мраком и сном.

 

Исполнен отвагой,

Окутан плащом,

С гитарой и шпагой

Я здесь под окном.


И согласилась девушка выйти замуж за юного рыцаря и жили они долго и счастливо. А волшебная гитара с тех пор стала неотъемлемым атрибутом юных кавалеров.



Прикрепленное изображение (вес файла 226.6 Кб)
197869-original.jpg
Дата сообщения: 01.05.2020 15:16 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

3 мая - День солнца

Фэт-Фрумос и солнце

Молдавская сказка


Давным-давно, а может быть, и не так давно, не скажу, только случилась такая беда - не стало на земле Солнца. Всегда стояла непроглядная ночь, да такая темная-темная. Не было света и тепла. Стали гибнуть леса и поля, а за ними звери и птицы.

Говорили люди, что Солнце украли драконы. Но куда они его упрятали, никто не знал. И страдал от темноты несчастный народ - ох, как страдал!

Так вот, в те времена на опушке дремучего леса, на берегу могучей реки, жили в ветхой избушке муж и жена. Были они очень бедные: в доме ни мяса, ни соли, во дворе ни птицы, ни скотины. Перебивались кое-как с хлеба на мякину. Мужик-то был старательный, собою ладный, семьянин хороший. Исходил он все царство вдоль и поперек, работу искал. Готов был воду из камня выжимать, лишь бы с пустыми руками домой не являться.

Но вот пошла по свету молва, будто можно Солнце из плена вызволить. Стали люди о том поговаривать и друг друга подбадривать. Ведь если Солнце спасти да на небо вознести, снова земля будет светлой и щедрой. Зелень покроет луга, на нивах созреет хлеб - только убирать поспевай! Привольно станет жить людям.

И вот собралось тогда человек тридцать, а может быть, и сорок, а с ними и тот мужик, который на опушке леса жил, и решили они пойти Солнце из неволи вызволить и на небо вернуть.

Горько плакала да причитала жена мужика, все просила его, чтоб не оставлял он ее одну-одинешеньку. Да не могла его уговорить. Чем громче она причитала, тем тверже муж на своем стоял. Ушел мужик из дому и пропал. И остальные, все, кто с ним пошел, точно в воду канули.

Немного времени прошло, как уехал мужик, и родила жена мужика сыночка, пухленького такого крепыша.

Дала она ему имя Ион, ласково звала Ионикэ. А еще прозвала мальчика красавцем - Фэт-Фрумосом. И стал он Ионикэ Фэт-Фрумос.

Рос Ионикэ Фэт-Фрумос не по дням, а по часам. За день так вырастал, как другие за год. Неделя прошла - и за работу взялся: то одно мастерит, то другое. Но скоро понял: как ни старайся, все понапрасну - бедняк из нищеты никак не выбьется. Вот и спросил он однажды у матери:

- Скажи, мать, чем занимался мой отец? Стану я делать то же, может, заживем получше.

- Сыночек дорогой, помнится мне, что не приходилось ему вольно вздохнуть: всю жизнь он маялся на всякой работе, а достатка в доме так и не увидел.

- А куда же он пропал?

- Ох, горе мое, сыночек мой родненький! Лучше бы ты об этом не спрашивал! - запричитала мать и горько заплакала.

А когда успокоилась, призналась сыну:

- Боюсь я тебе рассказывать, как бы и ты не пошел вслед за отцом.

- Расскажи, матушка, расскажи! Видит мать, пора уже сыну все знать, и стала она рассказывать ему, душу отводить:

- Жили мы всегда бедно, с горем пополам крохи добывали. А как пропало Солнце, совсем худо стало. И вот дошла до нас молва, будто какая-то злая сила запрятала Солнце в темницу. Собрались люди и отправились Солнце искать. С ними и отец твой пошел. И нет о нем с тех пор ни слуху ни духу.

Узнал сын о горькой отцовской судьбе и закручинился; опечалили его слезы материнские.

С того дня загорелось в его сердце желание - пойти Солнце искать. Ни о чем не мог думать, одно Солнце было у него на уме и во сне, и наяву. Сложил он песню и, куда ни пойдёт, все её распевает:


День и ночь кромешна мгла,

Нет ни света, ни тепла.

Подрасту и в путь пойду,

Солнце дивное найду.

Я темницу сокрушу,

Солнце в небо отпущу,

Пусть тепло своё и свет

Дарит много-много лет,

Расцветают пусть поля,

Сердце людям веселя.


Проезжал мимо дома бедной женщины Черный царь - он той страной владел - и услыхал песню ее сына. Велел царь остановить коней и стал слушать песню. Прослушал он ее от начала до конца, а затем приказал кучеру:

- Живо сбегай да приведи ко мне певца. Соскочил кучер с козел и закричал:

- Эге-гей, где ты? Постой!

- Я здесь!

Шагая на ощупь, наткнулись царский кучер и Фэт-Фрумос друг на друга. А пока они до кареты добирались, царь сидел и думал: "Всего у меня вдоволь, чего душе угодно. Но будь еще у меня и Солнце, не было бы мне равного на свете".

- Здесь царь, становись на колени! - сказал кучер, подводя Ионикэ к царской карете.

- Кто ты такой?-спросил царь.

- Сын бедняцкий,- ответил мальчик. По голосу царь догадался, что ему лет двенадцать-тринадцать, не больше.

- Кто тебя этой песне научил?

- Сам придумал - сам и пою. Как подрасту, вызволю я Солнце из глубокой темницы.

- Как звать тебя, мальчик?

- Ионикэ Фэт-Фрумос.

- А где живут твои родители?

- Отца у меня нет, а мы с матерью живем на опушке леса, недалеко отсюда; только не жизнь это, а горе одно.

- Послушай,- говорит царь,- если знаешь ты где заперто Солнце, иди жить ко мне во дворец; буду я тебя кормить-растить. А почуешь в себе вдоволь сил, дам тебе коня доброго да денег на дорогу, но с уговором, что привезешь мне Солнце со всем его светом и теплом.

- Светлейший царь, коль ты желаешь, чтобы я за тобой во дворец последовал, вели привести и матушку мою. Иначе иссохнет у нее сердце от горя и печали, пока будет разыскивать меня по всем дорогам да тропкам.

- Ну, быть по-твоему,- сказал царь и велел кучеру сбегать за матерью Ионикэ.

Пришла она, с сыном простилась, а к царю не поехала - не захотела дом свой бросать.

И стал Ионикэ жить при царском дворе. Скоро почуял он в себе такую силу великую, что камни рукой в порошок растирал! Тогда объявил он, что пойдет Солнце вызволять, и попросил царя снарядить его в путь-дорогу.

Царь говорит:

- Выбери себе в конюшне коня по душе, саблю да палицу и отправляйся.

Взял Фэт-Фрумос узду, серебром расшитую, и пошел выбирать себе коня по душе. Всю конюшню обошел, но ни один конь не дал взнуздать себя. И вот в самом темном углу увидел он еще одного коня. Тощий конек - одна шкура да кости, еле-еле на ногах держится. Но заметил он Фэт-Фрумоса да так к узде и потянулся.

- Тпру... жалкая кляча, не тебя я ищу! Еще раз обошел Фэт-Фрумос всю конюшню, и опять ни один конь не дал взнуздать себя; только клячонка из темного угла голову к узде протягивала.

- Ну что ж, делать нечего,- решил Ион Фэт-Фрумос и взнуздал клячу.

Конь почувствовал узду, встряхнулся трижды и из несчастной клячи вдруг обернулся славным скакуном. А как почуял на себе седло, а в седле седока, заговорил человеческим голосом:

- Скажи, хозяин, как тебя везти? Хочешь - ветром расстелюсь, хочешь - как мысль помчусь.

- Ты ветром не стелись, мыслью не мчись, а вези меня, как добру молодцу ездить пристало.

Побежал конь рысью, задрожала земля под копытами. Проскакали они через горы высокие, через долины широкие и доехали до какой-то кузницы. Фэт-Фрумос кричит кузнецу:

- Кузнец, кузнец, мастер-удалец, скуй мне палицу молодецкую, не малу, не велику, по силе моей, да смастери петли и засовы на двери, чтобы запиралась кузница крепко-накрепко и не мог бы в нее никто ни зайти, ни заглянуть.

- Ладно, путник, пока твой конь отдохнет малость, я все сделаю.

- Я дальше поеду, а ты делай, как я велел. Вернусь - чтоб все было готово. Возьми деньги вперед и делай все получше. Да гляди, укрепи двери заклепками калеными.

Принялся кузнец за работу, а Фэт-Фрумос пришпорил коня и дальше отправился.

Ехал он, ехал, долго ли, коротко ли, и решил отдохнуть у моста.

Вот лежит Фэт-Фрумос у дороги и вдруг слышит стук копыт по ту сторону моста. Ступил чужой конь на мост - и захрапел, попятился. Всадник стегает его плетью да кричит:

- Ах ты, кляча негодная! Чтоб тебе гривы лишиться, чтоб тебя волки загрызли, чтоб твои кости в земле истлели! Когда я за тебя денежки платил не ты ли хвастала, что, кроме Фэт-Фрумоса, никого на свете не боишься!

А Фэт-Фрумос вскочил и говорит:

- Полно тебе, дракон, лаяться! Я и есть Фэт-Фрумос.

Услыхал его всадник, рассмеялся громко, даже горы окрестные затряслись:

- Ха-ха-ха! Послушайте этого юнца неразумного! Да знаешь ли ты, что не простой дракон перед тобой, а сам Вечер-великан, похититель Солнца? И ты посмел стать мне поперек пути?! Что ж, подойди поближе да говори - на саблях ли хочешь биться или на поясах бороться?

Не оробел Фэт-Фрумос, отвечает великану:

- Давай лучше на поясах бороться. Борьба честнее.

Кинулся Вечер-великан на Фэт-Фрумоса, схватил за пояс, поднял над головой и бросил с такой силой, что Фэт-Фрумос по щиколотки в землю ушел. Но вскочил Фэт-Фрумос, схватил великана за пояс, бросил и вогнал в землю по колени. Поднялся разъяренный Вечер-великан да с такой силой кинул Фэт-Фрумоса, что вогнал его в землю по пояс. А Фэт-Фрумос вырвался из земли, схватил в ярости великана да и всадил его в землю по самую шею. Потом выхватил саблю и отрубил Вечер-великану голову, а коня так палицей стукнул, что с землею смешал.

Отдохнул Фэт-Фрумос, сил набрался, вскочил на коня и отправился дальше. Ехал он, ехал на коне своем быстроногом, доехал до второго моста и опять надумал отдохнуть. Присел у обочины дороги и запел:


День и ночь кромешна мгла,

Нет ни света, ни тепла.

Исхожу я все пути,

Солнце б только мне найти.

Я темницу сокрушу,

Солнце в небо отпущу,

Пусть тепло своё и свет

Дарит много-много лет,

Расцветают пусть поля,

Сердце людям веселя.

Поёт он свою песню и вдруг - цок-цок! - слышит цоканье копыт по ту сторону моста. Как подъехал чужой конь к мосту - захрапел, попятился. Нахлестывает его всадник плетью, кричит:

- Вперед, кляча пугливая! Чтоб тебе гривы лишиться, чтоб тебя волки задрали, чтоб твои кости в земле истлели! Когда я за тебя денежки платил, не ты ли хвастала, что кроме Фэт-Фрумоса, никого на свете не боишься!

А Фэт-Фрумос вскочил и говорит:

- Полно тебе, дракон, лаяться! Я и есть Фэт-Фрумос!

Соскочил всадник с коня, насмехается, куражится:

- Ха-ха-ха, послушайте этого юнца глупого! Называет меня драконом простым и не знает, что перед ним сам Ночь-великан. Стоит мне подуть разок - и вся земля засыпает. Что ж, коли ты храбрый такой, подойди поближе да скажи: на саблях ли хочешь биться или на поясах бороться?

Не оробел Ионикэ Фэт-Фрумос, отвечает Ночь-великану:

- Давай поборемся. Борьба честнее. Схватил Ночь-великан Фэт-Фрумоса за пояс и бросил его с такой силой, что по щиколотки в землю вбил. Вскочил Фэт-Фрумос, схватил великана за пояс и вогнал его в землю по колени. Поднялся разъяренный великан, -да так бросил Фэт-Фрумоса, что ушел тот в землю по пояс. А Фэт-Фрумос вырвался из земли, схватил в ярости Ночь-великана за пояс и вогнал его в землю по самую шею.

Потом схватил саблю и отрубил ему голову, а коня так ударил палицей, что с землей его смешал.

Отдохнул Фэт-Фрумос, почуял, что силы вернулись к нему, вскочил на коня и поскакал дальше.

Ехал он, ехал - по горам, по долам, по оврагам и холмам, перебрался за высокие горы с острыми вершинами, добрался до третьего моста и опять вздумал отдохнуть. Прилег у обочины и запел:


День и ночь кромешна мгла,

Нет ни света, ни тепла.

Исхожу я все пути,

Солнце б только мне найти.

Я темницу сокрушу,

Солнце в небо отпущу,

Пусть тепло своё и свет

Дарит много-много лет,

Расцветают пусть поля,

Сердце людям веселя.


Только закончил он свою песню, слышит цоканье копыт по ту сторону моста. Как подъехал конь к мосту, захрапел, попятился.

Хлещет его всадник плетью, кричит:

- Ах ты, паршивая кляча! Чтоб тебе гривы лишиться, чтоб тебя волки загрызли, чтоб твои кости в земле истлели! Когда я денежки за тебя платил, не ты ли хвастала, что, кроме Фэт-Фрумоса, никого на свете не испугаешься!

Фэт-Фрумос услышал, как всадник плетью щелкает и проклятиями сыплет, вышел ему навстречу и говорит:

- Полно тебе, дракон, лаяться! Я и есть Фэт-Фрумос.

Соскочил всадник с коня, наступает на Фэт-Фрумоса да хвастает:

- Ха-ха-ха! Что за дурак: меня за простого дракона принял! А я сам Полночь-великан. Когда по земле хожу - все спят, никто глаз открыть не смеет! Коли ты такой храбрый, говори, чего хочешь: на саблях биться или на поясах бороться?

Не оробел Ионикэ Фэт-Фрумос, отвечает Полночь-великану:

- Давай бороться. Борьба честнее.

Полночь-великан схватил Иона Фэт-Фрумоса, поднял его да так бросил, что тот по щиколотки в землю ушел. Тогда Ион Фэт-Фрумос ухватил великана и вогнал его в землю по колени. Вскочил рассвирепевший Полночь-великан да как бросит Иона Фэт-Фрумоса - забил его в землю по самый пояс. Поднялся Фэт-Фрумос, ухватил в гневе великана и так его подбросил, что тот упал и тоже по пояс в землю ушел.

Хотел Фэт-Фрумос голову ему отрубить, а Полночь-великан из земли вырвался и с саблей на него кинулся. Бились они, бились, пока от усталости не повалились в разные стороны.

Вдруг над ними орел закружился. Увидел его великан и закричал:

- Орел мой, орленок, окропи меня водой, чтобы силы ко мне вернулись! За твое добро и я добром отплачу: поесть тебе дам.

Ион Фэт-Фрумос тоже стал просить орла:

- Орел мой, орленок, окропи меня водой, чтобы силы ко мне вернулись! Я на небе Солнце зажгу. Осветит оно и согреет просторы, по которым носят тебя крылья.

Кинулся орел вниз, нашел воду, окунул в нее крылья, набрал воды в клюв и стрелой полетел к Иону Фэт-Фрумосу. Похлопал над ним мокрыми крыльями, потом напоил из клюва. Вскочил Ион Фэт-Фрумос и почувствовал в себе силы небывалые. Одним ударом рассек он великана сверху донизу, да и коня заодно прихватил. Потом вскочил Фэт-Фрумос на своего коня и поскакал вперед. И вот доехал он до высокого замка. Отпустил коня, а сам закружился на одной ноге и обернулся золотистым петухом с красным гребешком. Захлопал крыльями петух, закукарекал и обернулся мухой, а муха - "ж-ж-ж!" - полетела к замку ведьмы Пожирайки. Прилетел Ион к замку, ткнулся в дверь, ткнулся в окно, ткнулся под крышу - все закрыто, нет нигде лазейки. Взлетел он на крышу и по дымоходу пробрался в замок, полетал по комнатам и спрятался в уголке. Видит Фэт-Фрумос в комнате стол, а на нем яства да напитки разные. И сидят вокруг стола четыре женщины: три помоложе, а четвертая - древняя старуха. И слышит Фэт-Фрумос - говорит старуха:

- Невестушки мои, красавицы, что же вы все глядите вдаль да горюете? Сейчас вернутся ваши мужья, и неладно будет, коли найдут вас заплаканными да печальными. Расскажите лучше о чем-нибудь, так и время незаметно пройдет. Начнем с тебя, жена Вечер-великана.

Стала жена Вечер-великана со стола убирать и такую речь повела:

- Мой муж такой сильный, что, коль встретится с этим несчастным Ионом, подует - и вгонит его в землю. Вовек Иону из земли не выбраться.

После нее заговорила другая, не иначе как жена Ночь-великана,- была она черная, как смола, только зубы да глаза поблескивали:

- А мой муж такой сильный, что, коль встретится с тем несчастным Ионом да подует, полетит Ион на край света, как лист кукурузный.

Тут заговорила и третья, самая страшная да уродливая, с железными когтями на ногах и булатным ножом за поясом:

- А у моего Полночь-великана такая сила, что, коль повстречается ему несчастный Ион, муж мой одним ударом превратит его в прах да развеет по ветру, чтобы и следа от Иона не осталось.

- Будет вам, не хвастайтесь. Ион тоже не лыком шит. А повстречается он на пути кому-либо из моих сыновей, придется им биться крепче, чем с любым другим богатырем.

- Нечего этого негодника богатырем называть! - прервала ее жена Вечер-великана.- Коли уж с мужем моим случится что, я сама с ним расправлюсь. Обернусь колодцем с прохладной водой, и коль выпьет Ион хоть каплю, останется от него один пепел.

- А я могу обернуться яблоней,-поспешила сказать жена Ночь-великана,- надкусит Ион яблоко и тут же отравится.

- А коли моему мужу он такое зло сделает,- сказала жена Полночь-великана,-где бы ни был и куда бы ни направился Ион несчастный, я повстречаюсь ему на пути виноградным кустом. Попробует он одну ягодку и тотчас ноги протянет.

- Опять вы за похвальбу принялись! Знаете ведь, родненькие, нет добра от хвастовства. Загляните-ка лучше в подземелье да проверьте, там ли Солнце.

Вышли невестки Пожирайки из комнаты, а Фэт-Фрумос за ними мухой полетел. Невестки в подземелье спустились, а Фэт-Фрумос за ними. Слышит-звякнули ключи, загремели засовы, открыли невестки железную дверь. И увидел Ион в темноте тоненький-тоненький луч света.

- Тут оно, Солнце! Никогда отсюда не вырвется - сказала жена Полночь-великана.

Захлопнули невестки железную дверь, загремели ключами и засовами, поднялись из подземелья.

А Фэт-Фрумос у двери остался. Зажужжала муха и превратилась в золотистого петуха с красным гребешком. Захлопал петух крыльями, кукарекнул три раза - стал Фэт-Фрумос снова человеком. Ощупал дверь в темницу-семь замков на ней. Сломал Фэт-Фрумос семь замков один за другим, открыл дверь, видит - стоит в углу железный сундук, а из замочной скважины тоненький лучик светит. Напряг Ион все силы, открыл сундук. И вырвалось оттуда яркое Солнце, молнией вылетело в дверь и унеслось в небеса.

Вмиг осветилась вся земля, люди стали на Солнце глядеть, теплу да свету радоваться. И пошло кругом такое ликование, какого еще мир не видывал. Обнимались люди, точно братья. Счастливы были, что от тьмы избавились и что всех одинаково согревает ласковое Солнце.

А Черный царь вскочил на крышу своего дворца и стал ловить Солнце руками, да с крыши-то и свалился вниз головой. Тут и пришел ему конец.

Ион Фэт-Фрумос вслед за Солнцем выбежал из подземелья, бросился к своему коню и крикнул:

- Неси меня быстрее ветра к кузнецу!

Помчался конь - только земля под копытами гудела. Скакал-скакал, увидел колодец у дороги и остановился на водопой. Но Ион Фэт-Фрумос нагнулся с седла, всадил в колодец саблю по самое дно, и хлынула оттуда поганая кровь.

Пришпорил Ион Фэт-Фрумос коня, щелкнул плетью и отправился далее.

Долго ли, коротко ли он ехал и вдруг увидел на своем пути ветвистое дерево, все усыпанное яблоками. Яблоки все крупные, румяные да спелые, висят у самой дороги. Глянешь на них - так слюнки и потекут. Никто мимо не пройдет, яблока не отведав. А Ион Фэт-Фрумос, как увидел яблоню, выхватил саблю и посек ей все ветки. Полился из яблок ядовитый сок. Где капнет, там земля загорается и в окалину превращается.

Ион Фэт-Фрумос пришпорил коня и поскакал дальше. Долго ли, коротко ли он ехал, видит - растет у дороги виноградный куст, а на нем гроздья тяжелые висят. Ягоды крупные, спелые, соком налитые. Но Ион-то знал, что это за куст стоит. Подъехал он поближе и искромсал куст саблей. Полился тут сок ядовитый, а из него пламя языками вьется.

И снова Ион Фэт-Фрумос коня пришпорил, плетью хлестнул - впереди был еще долгий путь.

Едет он, а Солнце знай себе светит. Где прежде голая земля была, теперь поля зеленели да сады дивные цвели. На глазах чудеса творились: росли-разрастались тенистые леса, поднимались буйные травы.

Ехал Ион Фэт-Фрумос, ехал, и вдруг, откуда ни возьмись, подул сухой ветер, суля беду всему свету: траву к земле пригибает, деревья в лесу ломает. И показалась черная туча. Где она пролетит, там земля выгорает.

Оглянулся Фэт-Фрумос и понял: не туча это, а Пожирайка злая его догоняет.

Пришпорил Ион Фэт-Фрумос коня, помчался стрелою и прискакал к кузнице. Есть ли кто в ней, нет ли, глядеть не стал, въехал в кузницу с конем, запер окна и двери на запоры, какие кузнец ему выковал. А палицу с шипами, что у наковальни лежала, в огонь сунул. Тут и Пожирайка вихрем подлетела, вокруг кузницы носится, а проникнуть в нее не может: заперта кузница на крепкие запоры, двери да ставни пригнаны ладно, и нигде щели не отыщешь.

Взмолилась Пожирайка сладким голосом:

- Ион Фэт-Фрумос, сделай в стене щелочку, хоть одним глазком дай взглянуть, каков ты собой, что сумел сыновей моих да невесток извести. Ведь были они самыми храбрыми да самыми сильными на земле.

Ион Фэт-Фрумос подбросил углей в горн, раздул мехами огонь, а когда палица накалилась добела, пробил в стене дыру и стал около нее с палицей.

Как приметила Пожирайка дыру в стене, рот разинула да бросилась к ней, чтобы рассмотреть молодца и погубить его. А Ион Фэт-Фрумос размахнулся и - раз! - метнул палицу прямо ей в пасть. Проглотила Пожирайка палицу раскаленную и околела на месте.

Фэт-Фрумос отодвинул засовы, вышел из кузницы и коня своего вывел. Глядит - ни тучи нет, ни ветра. А Солнце светит да припекает. И лежит у стены Пожирайка.

Вскочил Фэт-Фрумос на коня и поскакал дальше.

Искал он по свету то место, где Солнце в полдень отдыхает. Слыхал Фэт-Фрумос, будто живет там самый главный враг - дракон Лимбэ-Лимбэу, которого ни меч, ни сабля, ни палица не берут. Много горя да несчастья причинил дракон людям, и приходился он Пожирайке мужем, а трем великанам -отцом. Пока жив дракон, не будет людям счастья на земле.

Много Фэт-Фрумос пересек высоких гор, глубоких долин и бурных потоков. И кого в пути встречал, у всех спрашивал, где найти дракона Лимбэ-Лимбэу.

И вот повстречался ему древний хромой старик. Поведал он, что тоже дракона искал, да ногу в пути сломал. Рассказал он ему, что смерть дракона Лимбэ-Лимбэу, которого палица не берет, сабля не сечет, спрятана в свинье с поросятами. А искать ее надо на полночь от Каменной горы.

Повернул Фэт-Фрумос коня на полночь, поскакал, как ветер, только земля под копытами дрожит.

Ехал он долго ли, коротко ли, по зеленым лугам, по крутым горам, ехал день до вечера, до заката красна солнышка и решил отдохнуть на берегу озера. Прилег на травку, глядит на озеро, да вдруг видит у берега свинью с поросятами. Смекнул он тут, что это и есть та свинья, о которой древний старик ему говорил. Подкрался Ион ближе и увидел страшилище: вместо щетины у свиньи - острые иголки, клыки и копыта железные. По камням ступает - искры высекает.

Ион Фэт-Фрумос схватил свою палицу да так огрел свинью, что та на месте дух испустила. Из свиньи выскочил заяц и бросился было бежать, да Фэт-Фрумос зарубил его саблей. Из зайца утка вылетела: взмахнул Ион саблей и отрубил ей голову. Упала утка на землю и яйцо снесла. Покатилось яйцо по кочкам, разбилось, а из него три жука вылетели. Ион Фэт-Фрумос изловил двух и убил, а третьего упустил. Жук взметнулся вверх и полетел на полночь. Ионикэ Фэт-Фрумос вскочил на коня и следом за жуком помчался.

А жук полетел к замку дракона Лимбэ-Лимбэу. Стоял тот замок на высокой горе, и войти в него можно было только через одну дверь: не было в замке больше дверей, не было и окон.

День и ночь охранял ту дверь сторож. Дракон Лимбэ-Лимбэу приказал уничтожить каждого, кто бы ни появился перед дверью. Человек ли, птица ли зверь или букашка, любое живое существо - никто не должен проникнуть в замок дракона. Но забыл дракон предупредить сторожа, в чем его смерть спрятана.

И вот прилетел жук к замку Лимбэ-Лимбэу, а сторож его не впускает. Напрасно молил его жук:

- Пусти меня к Лимбэ-Лимбэу, хозяину нашему, жизнь его в большой опасности, и дни его сочтены. Пропусти: как хозяин меня увидит да в руке подержит-век ему жить.

- Мое дело приказ исполнять. Если пропущу кого в замок, снесет мне хозяин голову.- И поймал сторож жука да ногами истоптал.

А тут и Фэт-Фрумос к замку подъехал. Сторож бросился на него, да Ион мигом с ним расправился. Вошел в замок и увидел бездыханного Лимбэ-Лимбэу. Схватил его, бросил на кучу дров и поджег. А когда костер прогорел, развеял пепел по ветру.

- Пусть тебя ветер развеет, чтоб и следа от злых драконов не осталось,- сказал Фэт-Фрумос. Потом сел на коня и поскакал в родные края.



Прикрепленное изображение (вес файла 753.8 Кб)
197881-original.jpg
Дата сообщения: 03.05.2020 19:28 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

9 мая — ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Булат Окуджава

Война


   Я познакомился с тобой, война. У меня на ладонях большие ссадины. В голове моей — шум. Спать хочется. Ты желаешь отучить меня от всего, к чему я привык? Ты хочешь научить меня подчиняться тебе беспрекословно? Крик командира — беги, исполняй, оглушительно рявкай «Есть!», падай, ползи, засыпай на ходу. Шуршание мины — зарывайся в землю, рой ее носом, руками, ногами, всем телом, не испытывая при этом страха, не задумываясь. Котелок с перловым супом — выделяй желудочный сок, готовься, урчи, насыщайся, вытирай ложку о траву. Гибнут друзья — рой могилу, сыпь землю, машинально стреляй в небо, три раза…

   Я многому уже научился. Как будто я не голоден. Как будто мне не холодно. Как будто мне никого не жалко. Только спать, спать, спать…

   Потерял я ложку как дурак. Обыкновенная такая ложка. Алюминиевая. Почерневшая. С зазубринами. И все-таки это ложка. Очень важный инструмент. Есть нечем. Суп пью прямо из котелка. А если каша… Я даже дощечку приспособил. Щепочку. Ем кашу щепочкой. У кого попросить? Каждый ложку бережет. Дураков нет. А у меня — дощечка.

   А Сашка Золотарев делает на палочке зарубки. Это память о погибших.

   А Коля Гринченко кривит губы в усмешке:

   — Не жалей, Сашка. На наш век баб хватит.

   Золотарев молчит. Я молчу. Немцы молчат. Сегодня.

   Лейтенант Бураков ходит небритый. Это для форсу. Я уверен. Огонь открывать не приказано. Идут какие-то там переговоры. Вот и ходит наш командир от расчета к расчету. А минометы стоят в траншеях, в ложбинке. А траншеи вырыты по всем правилам устава. А уставы мы не учим.

   Ко мне подходит наводчик Гаврилов. Подсаживается. Смотрит на мою самокрутку:

   — Ты что это раскурился?

   — А что?

   — Искры по ветру летят. Темно уже. Заметят, — говорит он и оглядывается.

   Я гашу самокрутку о подметку. Ярким фейерверком сыплются искры. И тут же на немецкой стороне отзывается шестиствольный миномет. И где-то позади нас шлепаются мины. И Гаврилов ползет по снежку.

   — Говорил… твою мать! — кричит он.

   Разрыв за разрывом. Разрыв за разрывом. Ближе, ближе… А мимо меня бегут мои товарищи. А я сижу на снегу… Я виноват… Как я буду смотреть в глаза ребятам! Вот бежит лейтенант Бураков. Он что-то кричит. А мины падают, мины падают.

   И тогда я встаю и тоже бегу и кричу:

   — Товарищ лейтенант!.. Товарищ лейтенант!

   Охает первый миномет. Сразу становится уютнее. Словно у нас объявились сильные спокойные друзья. И смолкают крики. И уже все четыре миномета бьют куда-то вверх из ложбинки. И только телефонист, худенький юный Гургенидзе, восторженно вскрикивает:

   — Попадалься!.. Эвоэ!.. Попадалься!

   Я делаю то, что мне положено. Я подтаскиваю ящики с минами из укрытия. Какой я все-таки сильный. И ничего не боюсь. Таскаю себе ящики. Грохот, крики, едкий запах выстрелов. Все смешалось. Ну и сражение! Побоище! Дым коромыслом… Впрочем, я все выдумываю… По нам ни разу не выстрелили. Это мы сами шутим. Но я виноват. И все знают об этом. И все ждут, когда я сам приду и скажу, как я виноват.

   А уже становится темнее. Болит моя спина. Я еле успеваю хватать снег и глотать его.

   — Отбой! — кричит Гургенидзе.

   Я все расскажу командиру батареи. Пусть не думает, что я таюсь.

   — Товарищ лейтенант…

   Он сидит на краю окопчика и водит пальцем по карте. Он смотрит на меня, и я понимаю: ждет, когда я признаюсь.

   — Я виноват. Я совсем не подумал об этом… Делайте со мной что хотите…

   — А что я должен с тобой делать? — задумчиво спрашивает он. — Ты что, натворил что-нибудь?

   Смеется? Или забыл? Я рассказываю ему все. Начистоту. Он смотрит с удивлением. Потом машет рукой:

   — Послушай, иди отдыхай. При чем тут твоя самокрутка! Просто мы перешли в наступление. Просто нужно было стрелять. Иди, иди.

   Я иду.

   — Смотри не засни. Замерзнешь, — говорит вслед лейтенант.

   Через час мы снова на ногах. Мы снова палим в немцев. Наступление. Я не вижу его. Какое наступление, если мы сидим на месте? Неужели так будет всегда? Грохот, запах пороха, крик Гургенидзе «Попадалься! Не попадалься!..» и эта проклятая ложбинка, из которой ничего не видно. А где-то наступление. Идут танки, пехота, кавалерия, поют «Интернационал», падают, знамен не выпуская из рук.

   И когда небольшое затишье, я бегу на наблюдательный пункт. Я посмотрю хоть краешком глаза: а какое оно, наступление? Я подышу им. А НП — это не что-нибудь, а просто верхушка холма, и там на склоне лежат, едва высунув головы, наблюдатели, а комбат Бураков смотрит в стереотрубу. Я ползу по крутому склону и высовываюсь до пояса. И слышу, как запевают птицы. Птицы!

   Кто-то стягивает меня за ногу вниз.

   — Жить надоело? — шипит комбат. — Ты что здесь околачиваешься?

   — Посмотреть хотел, — говорю я.

   Наблюдатели смеются.

   — Птицы откуда-то, — говорю я.

   — Птицы? — переспрашивает комбат.

   — Птицы…

   — Какие птицы? — спрашивает из окопчика телефонист Кузин.

   — Птицы, — говорю я и уже сам ничего не понимаю.

   — Разве это птицы? — устало смотрит на меня комбат.

   — Птицы… — смеется Кузин.

   Я уже начинаю понимать, что это такое. Один из наблюдателей напяливает на палку свою шапку и поднимает над собой. И тотчас запевают птицы.

   — Понял? — спрашивает комбат.

   Он хороший человек. Другой бы начал топать ногами и материться. Он хороший человек, наш комбат. Сейчас бы меня убили, если бы не он. Это он, наверно, за ноги меня подтянул.

   Становится темнее, темнее. Серые сумерки окутывают холмы. И я слышу, как далеко-далеко бьет пулемет.

   — Пулемет! — кричу я.

   Никто не обращает на меня внимания.

   — Пошли наши, — говорит комбат Бураков, — сейчас начнем. — И потом говорит мне: — На-ка, погляди.

   Я припадаю к стереотрубе. Я вижу степь. На краю ее, на дальнем, на фоне серого неба вытянулся полоской населенный пункт. И там из конца в конец, как фейерверк, протянулись разноцветные линии трассирующих пуль. И я слышу тарахтение пулеметов, дробь автоматов. Но я не вижу наступления. Я не вижу людей.

   — Пошли, пошли! — кричат за моей спиной.

   — Где, где?

   И вдруг я вижу: по степи кое-где перебегают, согнувшись в три погибели, одиночные фигурки. Редко-редко.

   — Хватит, — говорит комбат, — иди на батарею.

   Я скатываюсь с холма. Я бегу. А навстречу мне плывет, покачиваясь на холмах, «виллис». А в нем сидит генерал. Я не знаю, что мне делать: пробежать или пройти строевым, приложив ладонь к козырьку…

   Генерал Багров. Он меня не видит. Он размахивает руками. А «виллис» приближается к наблюдательному пункту. И там уже вытянулся в ожидании комбат. И ребята стоят. И стереотруба стоит на своих трех ногах неподвижно.

   И генерал выскакивает из машины, подбегает к комбату:

   — По своим бьешь! По своим?!

   Комбат молчит. Только голова мотается из стороны в сторону.

   А потом генерал смотрит в стереотрубу, а комбат что-то объясняет ему. И генерал жмет ему руку.

   «Чудеса!» — думаю я.

   — Отбой! — кричит в телефон Кузин.

   На батарее тишина. Все словно прислушиваются. А минометы, как собаки, присели на задние лапы и тоже молчат.

   — Что у тебя с ладонями? — спрашивает старшина.

   Ладони мои в крови. Я не понимаю, откуда может быть кровь. Я пожимаю плечами.

   — Это от минных ящиков, — говорит Шонгин.

   Сейчас мне будут делать перевязку.

   Старшина поворачивается и уходит. Это он, наверно, пошел санинструктора звать. Я стою с вытянутыми руками. Сколько, наверно, крови вытекло! Сейчас меня перевяжут, и я напишу домой письмо…

   — Иди вымой руки, — говорит, обернувшись, старшина, — сейчас позицию менять будем.



Прикрепленное изображение (вес файла 264.2 Кб)
197911-original.jpg
Дата сообщения: 09.05.2020 19:19 [#] [@]

Л. Семаго

Сова Афины


Многокилометровые улицы степных сел и в прежние времена, когда жизнь в них ключом била, в летний полдень поражали своей безлюдностью. А потом и вовсе пустовато стало, особенно в глубинке. Нежилых домов, неухоженных, дичающих садов в них сколько угодно. Ветшают дома, сады не дают урожая, и лишь на спелую вишню еще находятся потребители — отъевшиеся на вольных кормах скворцы.

Занимаясь летним учетом сурков-байбаков, заехали мы в один хуторок, где из пятнадцати-шестнадцати сохранившихся домов жилыми были два крайних. Остановились возле чистого колодца и разбрелись кто куда. Я, чтобы записать впечатления о дорожных встречах, устроился в тени небольшой ветлы, в сизоватой листве которой тараторила скворчиная стая. Окончив писать, я от нечего делать стал подсчитывать, сколько их над моей головой. Скворцы то и дело в одиночку и скопом, но не все вместе слетали на вишневые деревья у забора, так что с точным подсчетом ничего не получалось.

Внезапно, оборвав спокойный гомон, скворчиная ватага сорвалась с деревьев и помчалась на другую сторону широкой улицы, но тут же, едва не долетев до крытого соломой сарая, раздраженно вереща, возвратилась обратно. Ни у сарая, ни на нем никого не было.

Я заинтересовался атаками скворцов на неизвестного противника только после третьего раза. Было ясно, что стая, как по команде, на кого-то нападала, а не спасалась бегством, потому что все от сарая летели обратно, на мою сторону. Их врагом не были ни собака, ни кошка, которых, наверное, вообще на хуторе не водилось. Идти к сараю было лень: жарко. А пока доставал бинокль и на несколько секунд отвел взгляд, скворцы совершили еще одну вылазку, и снова — впустую. Пока я разглядывал прогнувшуюся соломенную кровлю и щелястые, из толстых жердей, стены сарая, скворцы успокоились, и ничего подозрительного в поле зрения бинокля не попало.

Солнце, удлиняя тени, заглянуло краешком под ветлу, когда скворцы подхватились куда-то, закончив вишневый пир. Но что-то вроде дозора из нескольких птиц осталось на дереве. Этой группой они и метнулись через улицу в пятый раз. Но прежде чем они пролетели половину расстояния, с земли под соломенный навес вспорхнула ширококрылая и короткохвостая птица, цветом похожая на пересохшую глиняную обмазку. Сыч, домовый сыч! Он охотился на каких-то жуков, высматривая их из-под крыши, и успевал схватить и спрятаться снова, пока скворцы летели через улицу. Около сарая не было ни деревца, и там караулить своего врага (сыч пусть маленькая, но все-таки сова) им было не с руки.

Затеял эту охоту средь бела дня сыч вовсе не для того, чтобы подразнить скворцов. На озорство его действия были не похожи. Он ловил жуков то ли для себя, то ли для проголодавшихся сычат, которым по времени как будто пора было охотиться самим. Но, наверное, родители не хотели подвергать их преждевременному риску и до наступления темноты из сарая не выпускали. Взрослым сычам охотиться при ярком солнце привычно, особенно там, где нет докучливых соседей. И когда к речным камышам улетели последние скворцы, сыч вылетел и уселся на столб спиной к солнцу. Не хуже других сов ночью и не хуже всех дневных птиц при солнце видит он самую мелкую и бесшумную добычу, потому и ловит ее, когда хочет.

Домового сыча издавна знали повсюду, и за ним долго держалось имя мифической птицы Сирина, существа с птичьим телом и женской головой. Хотя тут, видимо, произошла какая-то путаница: по внешности на никем не виданного Сирина должна походить совсем другая сова, ястребиная. В облике домового сыча больше явно «мужских» черт. Светлые, сходящиеся у клюва брови, большие желтые глаза под ними, короткая и окладистая «бородка», необыкновенно ясный, без надменности взгляд — все это вместе взятое придает сычу вид мудреца.

Богатое воображение сделало домового сыча символом мудрости: не какая-то сова вообще, а именно домовый сыч стал совой Афины Паллады и Минервы. Забыты культы и греческой, и римской богинь, но почтительное отношение к их птице в тех странах осталось. А в научном названии сыча осталось имя Афина.

Есть в поведении домового сыча одна особенность, которая порой придает ему вид чудака с клоунскими ужимками. При встрече с человеком (и не только с человеком), не имея возможности или не желая обращаться в бегство, птица начинает делать странные полуприседания-полупоклоны, не отводя свой неподвижный взгляд от глаз того, кто стоит перед ним. Иные поклоны так глубоки, что широколобая голова оказывается у него между ног. Встретившегося с ним впервые это может привести в некоторое замешательство: будто и не страшно, да как знать, что у него на уме. То ли пугает, то ли сам боится. Но перо не ерошит, клювом не щелкает, крылья не разворачивает и не шипит, а как бы гипнотизирует, внушая страх движениями и взглядом.

Семейная привязанность и постоянство сычиных пар не стали поводом для пословицы только потому, что нашлись более видные и «благородные» птицы, но его верность месту подмечена давно. Самец и самка неразлучны, пока живы, и гнездятся в одном и том же убежище годами. И не только гнездятся, а, как настоящие домоседы, живут в нем. Удобное дупло в стволе старой липы на городском бульваре или аллее парка, трещина или нора в меловом береговом обрыве, пустоты в кладке кирпичных стен или в железобетонных плитах и просто широкие, несквозные щели служат им жильем. В одном из старых амбаров в Каменной степи был глубокий вентиляционный ход, который занимало, сменяя друг друга, несколько поколений сычей более тридцати лет. Когда обветшавший амбар стали перестраивать, птицы выбрали укромное местечко на чердаке соседнего дома, изгнав из него голубиную пару.

«Сову видно по полету» — это о сыче и его дневном полете, хотя видеть такое удается не часто. Днем он высоко не летает, а стремительно несется над землей, как бы скользя по низким и пологим волнам, подобно удоду, только быстрее и плавнее. А стиль вечернего и ночного крейсерского полета у него, как и у всех сов: прямо и ровно, будто по натянутой струне. В облике головастой и немного куцей птицы, стоящей на столбике, ветке, куче камней, трудно угадать летные способности ночного аса. Кажется, что перед вами не взрослая птица, а подросток с еще неокрепшими крыльями. Поэтому неожиданное и почти мгновенное исчезновение взлетевшей птицы неизменно вызывает удивление: сыч скрывается от любопытного взгляда бреющим полетом. Велика подъемная сила его широких крыльев: увесистого крысенка, держа его клювом за холку, сыч несет с такой же скоростью, с какой может лететь налегке. Мало того, спеша с добычей к гнезду, птица в городе не облетает высокие дома, а летит над их крышами напрямик. Но если в прежние времена летать без риска можно было повсюду, то ныне и в селе, и в городе скоростной полет стал опасен: ударяясь о провода, сычи не так уж редко разбиваются насмерть.

Домовый сыч, как и большинство сов, охотник-мышелов. Когда у него есть возможность выбора, он ловит мелких грызунов, не нападая на птиц, и совсем не обращает внимания на жуков. В «мышиные» годы на сотню выловленных им полевок и мышей приходятся всего лишь одна-две лягушки или чесночницы, несколько дождевых червей, какое-нибудь насекомое да маленькая птичка. Но зато там, где ватага домовых воробьев ночует на деревьях, сычи, на чьей территории эти ночевки находятся, берут с них дань и не ищут другой добычи. У них хватает охотничьей мудрости не брать больше, чем нужно; не начинать охоту, пока воробьи не уснут, чтобы не распугать их; действовать быстро и осторожно, чтобы проснувшиеся соседи ничего подозрительного не заметили.

А сила когтистых лап такова, что сыч без риска нападает на зверьков своего веса или даже тяжелее себя. Крыс давит таких, на которых не каждый кот осмелится броситься. Взлететь с такой добычей он, конечно, не в состоянии и таскает ее волоком у свинарника или амбара, пока не устанет.

Сыч даже в пору весеннего возбуждения молчалив при свете дня и редко подает голос до наступления полной темноты или хотя бы глубоких сумерек. В этом отношении он чисто ночная птица. Весенний крик сыча — это не совиный низкий свист, а двусложное резкое взвизгивание «ку-вить». Повторно эта песня звучит в начале осени, видимо, когда образуются семейные пары у молодых птиц. Но домовые сычи не одноголосы, и в каких-то невидимых нам ситуациях издают звуки, значение которых пока непонятно: негромко гукают, отрывисто стрекочут, своеобразно мяукают.


Прикрепленное изображение (вес файла 48.5 Кб)
197939-original.jpg
Дата сообщения: 16.05.2020 17:43 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

22 мая - Международный день биологического разнообразия

Маорийская легенда


...Тане и его братья, связанные кровными узами с Матерью-землей, жили счастливо и наслаждались недавно обретенной свободой, а чернобровый Тафири-матеа прятал в кулаке ветры и ждал своего часа. Он видел, как Тане беззаботно гуляет по лесу. Далеко в море он видел его брата Тангароа, который мирно уживался со своими внуками Ика-тере, отцом рыб, и Ту-те-вехивехи, отцом пресмыкающихся. И вот однажды Тафири-матеа поднялся во весь свой могучий рост и навис как тяжелое черное облако над далеким морем и над сушей. Он разжал пальцы, и ветры вырвались на простор, они пронеслись под плащом Ранги и оделись в черные грозовые тучи, перепоясанные сверкающими молниями. Тафири-матеа обрушил свой гнев на землю. Деревья склонили головы под первыми ударами ветра. Но вслед за ветром на них набросился сам Тафири-матеа, и разразилась буря. Ветер вырывал деревья из земли, и, когда буря стихла, там, где прежде стоял лес, остались только изуродованные, поверженные дети Тане.

Буря докатилась до берегов моря. Вода разбушевалась, вода вскипела от ужаса. Волны вздымались так высоко, что чаша моря, казалось, вот-вот опустеет, потому что ветер уносил тысячи мельчайших брызг и швырял воду на берег. В зияющих долинах между горами волн просвечивало морское дно, и Тангароа с внуками метался в лабиринте своего подводного царства.

- Летим на берег, укроемся в лесу! - кричал Ту-те-вехи-вехи.

- Только море защитит нас от гнева богов, - не соглашался Ика-тере.

Так началась распря между детьми детей Тангароа. Ту-те-вехивехи полетел вместе с пресмыкающимися на сушу, а Ика-тере укрыл своих детей в море. Они так громко спорили при расставании, что их голоса заглушили даже рев Тафири-матеа.

- Летите на берег! - кричал Ика-тере. - Летите на берег, только помните: когда вас поймают, вашу чешую опалят горящим папоротником, а вас самих изжарят и съедят.

- До вас тоже дойдет очередь! - кричал Ту-те-вехивехи, убегая прочь от моря. - Вас будут класть сверху в корзиночки с овощами, чтобы овощи были повкуснее.

Так по вине Тафири-матеа начались бесконечные раздоры в роду Тангароа, потому что Тангароа не простил детей, которые улетели на сушу к Тане. Когда поднимается ветер, Тангароа катит волны на берег, он хочет разрушить прекрасный дом Тане и похоронить его в пасти беспощадных морских волн. А когда ветер стихает и море успокаивается, сыновья и дочери Тане скользят по воде на лодках и смеются над детьми Тангароа, потому что дети людей кладут их для вкуса в корзиночки с овощами.

Гнев Тафири не утихал. Разрушая все на своем пути, он набросился на Ту-матауенгу. Море грозно рычало, рухнувшие лесные великаны валялись на земле среди упавших друг на друга деревьев поменьше, но Ту-матауенга крепко стоял на ногах и не сгибался под жестокими ударами бури. Тафири призвал на помощь все ветры, но Ту не поддавался, и Тафири вернулся, наконец, на небо, сломленный упорством отца людей.

Ту посмотрел на поваленный лес, на взбаламученное море.

- Я победил! - с гордостью воскликнул он. - Мои дети не будут бояться детей ветра, сыновья Тане станут подданными моих сыновей, море покорится им, и они будут плавать по волнам в лодках, которые им даст Тане; рыбы и птицы, корни и ягоды будут служить им пищей. Я - Ту!

Вот почему люди - сыновья Ту-матауенги - стали повелителями леса и моря.


Прикрепленное изображение (вес файла 76 Кб)
197959-original.jpg
Дата сообщения: 22.05.2020 21:36 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 

 27 мая - Сидоров день. По традиции - сказка про козла.

Уйсден Мор и жёлтая безрогая коза

Шотландская сказка


Был один славный человек по имени Уйсден Мор, который жил рядом с Лайден Лин. Бродил он одно время по северному Россширу. Поскольку этот человек был воином и носил с собой оружие, куда бы он ни шел, – больше всего любил он бродить по самым опасным местам, которых другие люди боялись. Была у него страсть сражаться с чудищами всякого рода.

Есть в Гайрлохе поросшая вереском гора, которая зовется Том Буйде и по склону которой бежит маленький ручей. Почти каждый, кто ходил этой дорогой, рано или поздно видел огромную волосатую и бородатую козу, которая сильно донимала прохожих, одних убивая, а других доводя страхом до разрыва сердца. Желтая Безрогая Коза, что жила на Том Буйде в Гайрлохе, была очень знаменита.

Уйсден Мор услышал о чудовище и решил пойти и сразиться с ним, невзирая на опасность и без колебаний.

Он отправился туда довольно рано и, придя к подножью горы, зашел в дом ткача, который в то время жил там, на Торасдайлских холмах, – его называли Ткач с Желтыми Ногами. Когда Уйсден вошел, ткач сидел за своим станком. Уйсден с ткачом завязали беседу.

– Не на Том Буйде ли ты направляешься? – спросил ткач.

– Именно так, – отвечал Уйсден.

– Ты не боишься встречи с Желтой Козой?

– Нет, не боюсь, – сказал Уйсден.

– Какое оружие ты испытаешь против нее сперва?

– Я испытаю, что может сделать с ней меч.

– Что, если меч не выйдет у тебя из ножен? – спросил ткач.

– Если не выйдет, я наведу на нее ружье и испытаю его, – отвечал Уйсден.

– Что, – спросил ткач, – если твое ружье не даст искры?

– Если не даст, – отвечал Уйсден, – я посмотрю, что Катриона, сестра моей бабушки, может сделать с Козой.

И на каждое оружие, что упоминал Уйсден, ткач налагал чары; лишь на нож он не смог наложить чары, потому что Уйсден именовал нож Катрионой, сестрой своей бабушки.

Сказав это, Уйсден поспешил на Том Буйде веселым бодрым шагом и прибыл к ручью, когда смеркалось. Придя к ручью, он услышал что-то похожее на блеянье козы; это его сильно удивило. Однако он поспешил к броду, чтобы встретить чудище.

– Кличешь, что ли, своего козленка, волосатая? – спросил Уйсден.

– Если так, я его уже нашла, – отвечала коза.

– Еще нет, не может быть, чтобы уже нашла, – сказал Уйсден.

Говоря так, они приближались друг к другу. Уйсден рванул свой меч, но тот не хотел выходить из ножен. А ружье не хотело давать искры!

Тогда коза схватила его и поставила на колени, сказав при этом:

– Уйсден Мор, ты не уйдешь отсюда живым.

– Ты, подлая, тупая скотина ручьев, – отвечал Уйсден, – не много ты знаешь об этом!

– Где же Катриона, сестра твоей бабушки, а, Ловкая Рука? – сказала коза, думая, что одолела его.

– Удачи тебе и спасибо! У тебя память получше! – ответил Уйсден, доставая свой нож, и нанес твари убийственный удар в живот стальным клинком.

Мгновенно коза исчезла.

Уйсден, оглядевшись вокруг себя, возвратился к жилищу ткача. Он вошел решительно и непреклонно и вопросил, где хозяин дома. Ему сказали, что тот лежит больной в постели.

– Я должен видеть его! – сказал Уйсден и, сметя все преграды, добрался до постели ткача.

Но в постели его не было, и когда Уйсден высек огонь, он нашел того лежащим под ткацким станком и истекающим кровью.

Он велел, чтобы ткач тут же показал ему свои раны. Тот показал, и когда Уйсден увидел рану, которую сделал нож в его брюхе, он убедился, что ткач и коза – одно и то же существо.

– Раз это ты причинил столько вреда на Том Буйде, то больше не сделаешь ни шагу, – молвил Уйсден. И, вместо того чтобы приложить какую-нибудь мазь к его ране, он нанес ткачу смертельный удар, убив его под его же станком, а после пошел своей дорогой.

И с тех пор на Том Буйде не погибло от козы или чудища ни одного человека.



Прикрепленное изображение (вес файла 26.9 Кб)
197960-original.jpg
Дата сообщения: 27.05.2020 17:19 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

31 мая - Всемирный день блондинок

Златокудрая девочка

Армянская сказка


Жила-была одна женщина. Жили с ней родная дочь и падчерица. И была у них одна-единственная корова.

Каждый день мачеха выгоняла корову, давала падчерице кусок хлеба и говорила ей:

- Пропади ты пропадом, ступай паси корову. Вот тебе хлеб, не ешь его, по лугу поноси да назад принеси. Да возьми веретено: пока будешь ходить, ниток насучишь.

Голодная девочка целые дни пасла корову да сучила нитки. Однажды оборвалась нитка, веретено покатилось, покатилось; в земле была дыра, в эту дыру оно и упало. Поглядела падчерица, а через дыру видно, как сидит под землёй мать вишапа - дракона, жуёт вместо хлеба кусок железа и нитки прядёт.

Девочка крикнула ей:

- Нани-джан, нани, дай мне моё веретено! Отвечает ей мать вишапа:

- Кто ты, такая смелая, что решаешься заговорить со мной? Ко мне и птица-то не залетает, и змея не заползает, Может, ты спустишься?

Сошла падчерица вниз, а старуха и говорит ей:

- Поди-ка голову мне помой.

Стала девочка ей голову мыть и волосы чесать, а волосы у старухи как свиная щетина, и насекомых в них всяких видимо-невидимо.

- Что, - спрашивает старуха, - хороши ли мои волосы?

- Хороши, - отвечает девочка, - мягкие да шелковистые, какие у моей родной матери были.

- Ты, наверно, есть хочешь, - говорит старуха, - пойди возьми хлеба.

Пошла девочка, взяла, а это не хлеб, а кизяк. Держит она его, не знает, куда деть. Старуха спрашивает:

- Что, вкусный ли мой хлеб? А девочка отвечает:

- Вкусный, нани-джан, вкусный, точно его моя родная мать испекла.

- Ну, поешь теперь квашеной капустки.

Глянула девочка в кувшин, а там жаба да змея заквашены.

- Что, вкусно ли? - спрашивает старуха.

А девочка кувшин подальше отставила, а сама говорит:

- Вкусно, нани-джан, вкусно, как будто моя родная мать заквасила!

Так ничего неприятного она старухе и не сказала. Та говорит девочке:

- Поди сюда. Вон видишь из-под земли два родника бьют, в одном вода чёрная, в другом - белая. Ты чёрной воды не касайся, а в белую голову окуни.

Девочка так и сделала, и стали её волосы из чистого золота. Испугалась падчерица, говорит старухе:

- Ах, нани-джан, если это моя мачеха увидит, она мне все волосы вырвет!

- Ничего, - говорит старуха, - я тебе голову платком повяжу.

- Всё равно боюсь идти, - говорит девочка, - наверно, моя корова пропала.

- Не пропала, - говорит мать вишапа. - Ты пока будешь её пасти, один рог подави - из него масло потечёт, а другой подави - из него польётся мёд.

Кушай да поправляйся, становись красавицей.

Прошло несколько дней. Девочка поправилась, сделалась красивой, как гури-пери.

- Пропади ты пропадом, - говорит ей мачеха. - С чего это ты так хорошеешь, ведь ничего не ешь, только корову пасёшь? Пусть завтра моя дочь пойдёт корову пасти, может, и она красавицей сделается.

Наутро пошла мачехина дочь корову пасти. Мать ей с собой дала каймах, масло, сыр, белый хлеб.

- Кушай, - говорит, - и становись красавицей, как гури-пери.

Пошла мачехина дочь на луг. Раза два веретено крутанула, нитка и оборвалась, а веретено попало в дыру. Подошла она к дыре и видит: сидит под землёй мать вишапа, железо жуёт и прядёт.

- Эй,- кричит она, - старая карга, отдавай-ка моё веретено!

Отвечает ей мать дракона:

- Сойди-ка вниз.

Сошла она, а старуха велит ей голову помыть.

- Тьфу, - говорит мачехина дочка, - да чтобы я к твоим мерзким волосам прикасалась!

Старуха ей говорит:

- Тогда пойди кусок хлеба съешь, вон он лежит.

- Тьфу, - говорит мачехина дочка. - Да чтобы я такую дрянь в рот взяла!

- Тогда квашеной капустки поешь, вон она, в кувшине.

- Тьфу,- Опять плюётся мачехина дочка, - ты что, одурела: это же змея да жаба в кувшине заквашены!

- Иди сюда, - говорит старуха. - Видишь, из-под земли два родника бьют? В одном вода белая, в другом - чёрная. Окуни голову в чёрную воду.

Мачехина дочка окунула голову в чёрную воду, и повис у неё с затылка ослиный хвост. Пришла она домой, а мать в отчаянии закричала:

- Зарежьте эту корову, из-за неё моя дочка ослиный хвост заработала!

Побежала падчерица к матери вишапа и говорит:

- Нани-джан, корову хотят зарезать! Что мне делать?

А старуха ей говорит:

- Не плачь, дочка, пусть зарежут. Только потом, когда мясо съедят, ты все косточки собери да в землю закопай. Увидишь, как всё хорошо получится.

Когда корову зарезали, падчерица горько плакала. Мяса она не ела, а только косточки собирала.

- Пропади ты пропадом, - говорит ей мачеха. - Зачем тебе эти кости?

- Похоронить хочу, - отвечает падчерица.

Стали над ней мачеха с дочкой насмехаться да издеваться, а она всё равно кости собирает. Собрала все косточки и закопала у самого порога.

Много ли времени прошло, мало ли, им лучше знать, собирается мать с дочерью на богомолье. Мачеха рассыпала просо по полу и говорит:

- Всё по зёрнышку соберёшь да вот этот тазик слёз наплачешь.

Ушли они, а падчерица просо по зёрнышку собирает и плачет. Входит в это время в дом незнакомая старушка и говорит:

- Отчего это ты, девочка, плачешь и зачем просо по зёрнышку собираешь? Что случилось с тобой?

- Ничего, нани-джан. Просто так грустно стало, А просо я собираю, чтоб без дела не сидеть.

Старушка возражает ей:

- Не правда это.

Видит девочка, что старушку не обманешь, и рассказала всё, как есть.

Старушка говорит:

- Да падёт горе на голову тех, кто так мучает бедную сироту. Возьми веник и смети просо, а в таз воды налей, брось туда щепотку соли, и всё.

Сказала старушка и ушла, а падчерица её послушалась как та велела, так и сделала.

Вышла она к порожку, где были закопаны коровьи кости. Думает: посмотрю, что из этого вышло. И вдруг видит и глазам своим не верит - стоит у порога огненный конь-красавец. А к седлу коня прикручен сверток с удивительными узорами. Развернула его падчерица, - а там платье, какое свет не видывал, да пара туфелек блестящих. Одела падчерица платье, обула туфельки и стала точно как красавица гури-пери. Вскочила она на коня и поскакала вслед за мачехой и её дочкой на богомолье. Народ глядит - не налюбуется. Сошла красавица с коня, помолилась да назад поскакала. Скакала она быстро и не заметила, как с ноги туфелька упала и полетела в реку.

Дома разнуздала она коня, отпустила на луг, одежду под порог убрала, надела своё изодранное платье и села у стенки.

Вернулись мачеха и сестра с богомолья.

- Пропади ты пропадом, - говорит она падчерице. - И ты, такая оборванка, себя девочкой называешь? Видала бы ты, какая красавица приезжала на богомолье: золотые кудри распущены по плечам, одежда сверкает и огненный конь под ней так и танцует.

Отвечает падчерица:

- Что же делать, вы же меня с собой не взяли, чтоб и мне на такое поглядеть?

- Пропади ты пропадом, - отвечают они ей, - надо было тебя с собой взять, чтоб огненный конь тебя растоптал.

К вечеру царских коней повели на водопой. А кони в реку не идут, видят, что-то сверкает, в реке, и шарахаются. Пошли слуги к царю, говорят: кони не пьют, там что-то сверкает в реке. Царь говорит:

- Закиньте невод, вытащите из реки то, что сверкает. Слуги закинули невод, видят - туфелька, маленькая и блестящая. Отнесли царю. Царь говорит:

- Уж если туфля так хороша, то как же хороша его хозяйка! Найдите её, я на ней своего сына женю.

Стали слуги всем девушкам туфельку примерять, а она никому на ногу не лезет. Семь деревень обошли, дошли до мачехиного дома. Очень старалась мачехина дочка блестящую туфельку надеть, да где уж ей было!

Слуги говорят:

- Пусть и эта замарашка наденет, царь приказал, чтобы все мерили.

Надела падчерица туфельку, а она ей в самый раз!

- Теперь, - говорят слуги, - ждите, царь приедет эту девушку за своего сына сватать.

Через два дня подъезжает царь со свитой к их дому, а мачеха скорей падчерицу в тонир запихала, накрыла да сверху камнем привалила, а свою дочку разрядила в пух и прах и на тахту усадила. Приезжает царь, начинают они пировать. Вдруг влетает в дом петух, садится на тонир и кукарекает:

- Ку-ка-ре-ку, ослиный хвост на тахте, а золотые кудри в тонире!

Мачеха бьёт его, гонит, а он перелетел на тахту и опять:

- Ку-ка-ре-ку, ослиный хвост на тахте, а золотые кудри в тонире!

Царь приказывает:

- Откройте тонир!

Открывают и видят: златокудрая девочка сидит, съёжившись, в углу. Вытащили её оттуда. Захотели переодеть. А она говорит:

- Не надо.

Достала она свою одежду из-под порожка и превратилась в красавицу гури-пери. Мачеху с дочкой опозорили и выгнали, а потом устроили свадьбу златокудрой девочки с царским сыном.

Как сбылись их заветные желания, так и ваши пусть сбудутся.



Прикрепленное изображение (вес файла 268.5 Кб)
197966-original.jpg
Дата сообщения: 31.05.2020 14:39 [#] [@]

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ

1 июня — Международный день защиты детей

К. Причард.

Побег


Констебль Джон О’Ши был очень зол. Он ехал верхом из Мувигунды с тремя девочками-полукровками, привязанными сзади к седлу.

Он вспомнил, как трое мужчин - единственные белые на ферме - смотрели, как он седлал лошадь, пока отъезжал, а потом со смехом разгоняли туземок и лающих ему вслед собак. Почти все туземцы были на пастбище. "И слава богу, - думал О’Ши, - а то беды не оберешься".

Женщины и собаки долго бежали следом за ним с криком и воем; дети тоже выли и кричали. Наконец женщины отстали; девочки все еще всхлипывали.

Констебль О’Ши облегченно вздохнул, когда добрался до зарослей и выехал на ухабистую, твердую, как камень, дорогу, ведущую в Лорганс.

День стоял ясный, холодный и солнечный. Вдали расстилалась степь, серо-голубая, как зимнее море; на далеком горизонте синели гребни холмов. Акации кругом казались мертвыми, хотя после недавних дождей возле дороги еще оставались лужи и вокруг них на бурой земле, усеянной черными камнями, виднелись яркие пятна свежей зелени.

Констеблю О’Ши было очень неприятно, что ему приходится подбирать девочек-полукровок для приютов, созданных правительством по настоянию Управления по делам туземцев. Он считал, что человеку, призванному поддерживать престиж власти и охранять закон и порядок в отдаленных районах, такое занятие не к лицу.

Но ему было приказано прислать из Мувигунды трех девочек-полукровок. Их нужно было отправить поездом, который шел через Лорганс восьмого числа, и ему ничего не оставалось, как забрать детей и передать их чиновнику, ехавшему в этом поезде.

Скверное дело - отбирать детишек у матерей. Как эти женщины кричали, выли, галдели, умоляли, пытались спрятать детей и убежать с ними в лес! Одна из них вместе с перепуганным насмерть ребенком взобралась на дерево возле ручья. Ему удалось схватить девочку только поздно вечером, когда мать с ребенком тихонько спустились на землю и улеглись у костра.

О’Ши выругался. Он даже вспотел, когда вспомнил обо всем этом. А как смеялись над ним эти трое белых в Мувигунде, и ни один не вызвался помочь! Да от них и не дождешься помощи. Мерфи больше всех издевался, а ведь он отец одной из этих девочек, хотя признаться в этом у него не хватило духу. Правда, его нельзя винить: сейчас сожительство с цветной женщиной преследуется законом. Но тем не менее все знали, что Фитц Мерфи живет с туземкой уже много лет и у них есть дети.

Один Мак-Ичарн не побоялся сказать прямо:

- Твое счастье, что это не мои дети, О’Ши, а то не видать бы тебе их, как своих ушей!

Предстояли еще всякие формальности: надо было назвать девочек как-то по-новому, чтобы можно было их различать, но не давать фамилий родителей - ни белых, ни черных. "И к чему все это, - думал О’Ши, - раз все равно их завезут далеко от родителей и от родных мест".

Констебль О’Ши ломал голову, придумывая имена этим паршивым девчонкам. Сколько раз уже ему приходилось заниматься таким делом! Имя, под которым девочка была известна в лагере или на ферме, разрешалось оставить, но фамилию надо было обязательно переменить. О’Ши проклинал все эти правила.

На этот раз он узнал туземные имена детей - Мини, Наньджа и Курин. Молли, Полли и Долли было легче запомнить, он их так и записал - Молли, Полли и Долли. Но фамилии… О’Ши никак не мог придумать фамилии этим девчонкам. Отца и упоминать нельзя. Пожалуй, можно взять название фермы или местечка.

- А что по-туземному значит Мувигунда? - спросил он Мак-Ичарна.

- Энтхилл .

- Сойдет, - засмеялся О’Ши и рядом с "Молли" поставил "Энтхилл". - Ну, а вы, ребята, может быть, кто-нибудь одолжит ребенку имя?

- Еще чего! - рявкнул Мерфи.

- Что, Мерфи, вспомнил, что каждое твое слово может быть уликой против тебя, а? - сухо заметил О’Ши.

Мужчины расхохотались.

- А под моей фамилией можешь хоть всех записать! - крикнул Мак-Ичарн. - Видит бог, я от туземок держусь подальше.

- Ладно!

О’Ши нацарапал рядом с именем другой девочки "Мак-Ичарн".

- А для младшей?

- Это та, за которой тебе пришлось изрядно побегать, а, сержант? - ухмыльнулся Мак-Донован, пожилой старатель, приехавший на ферму за продуктами.

- Назови ее Смолл , да и все тут, - предложил Мак-Ичарн.

О’Ши был ему очень благодарен за совет.

- Ну вот, - проговорил он, складывая свой отчет и засовывая вместе с пачкой бумаг в боковой карман кителя, - теперь они настоящие молодые леди, и фамилии у них что надо.

Беда только, что он не помнил, которая из них каким названа именем, а девочки не знали, кто из них Молли, Полли или Долли. Они отзывались только на свои старые имена. Ну, черт с ними, стоит ли беспокоиться об этом! В управлении как-нибудь разберутся!

Настроение О’Ши не улучшалось. Конь его, сильный и норовистый, которому и в спокойном состоянии нужна была хорошая узда, сейчас злился оттого, что на спине у него сидели эти три вонючие девчонки. И хоть весили они не больше, чем связка битых голубей, их костлявые тельца и болтающиеся ноги раздражали Чифа. Он то и дело кидался в сторону и бил задом, пытаясь сбросить их. Но девчонки прилипли к нему, как пиявки, хоть и были связаны. Старшую О’Ши привязал к своему поясу, а остальных - к ней.

К полудню стало очень жарко, над головой синело небо, солнце слепило глаза. Когда О’Ши захотелось пить, он и девочкам дал по глотку воды из фляги, а заодно и по кусочку мяса и хлеба, которые захватил с фермы.

Дети были так напуганы, что, если О’Ши заговаривал с ними, они только молча таращили на него глазенки. Он знал, что ему придется еще раз кормить их, и поэтому старался расходовать припасы поэкономней.

Да, не ждал он такого развлечения. Он был уверен, что Мак-Ичарн отвезет девочек в Лорганс на своей машине. Но тот отказался под благовидным предлогом, заявив, что у него важное дело в Этель-Крик, за сто миль, совсем в другой стороне, а машина с фермы ушла на пастбище.

Констебль О’Ши понимал, что раз ему приказано доставить девочек в трехдневный срок к поезду, значит, он за это отвечает. Ничего не оставалось, как только посадить их позади себя и привязать к седлу. И еще придется где-то заночевать.

Правда, он мог бы заехать на ферму Сэнди-Гэп и попросить управляющего устроить их на ночь. Но еще раз терпеть эти насмешки и грубые шутки! Нет уж, черта с два! Конечно, не большое это удовольствие - ночевать на дороге и сторожить девчонок. И одеял у него нет. Придется им спать у костра. На землю можно постелить плащ и укрыться им, а под голову подложить седло.

Вечером, когда он снял детей с гнедого, ему хотелось развязать ремни, стянутые у них вокруг пояса, но он знал очень хорошо, что произойдет, если они почувствуют свободу. Они исчезнут с быстротой молнии. И хотя они еще маленькие, они знают здешние места лучше, чем он. Они живо доберутся до Мувигунды. И придется ему как дураку ехать за ними обратно, снова ловить их и снова везти!

Будь здесь Чарли Тэн, его помощник, туземец, он и за детьми бы присмотрел и костер бы разложил. Но Чарли сейчас в Микатаре - дает показания на процессе по делу туземцев. Придется детей не развязывать, а костер разложить самому.

Проклиная судьбу, О’Ши приволок охапку сучьев и развел костер. Он проклинал себя за то, что заехал в такую глушь, погнавшись за повышением, проклинал Мерфи и вообще всех на Северо-Западе, кто производит на свет полукровок; проклинал Мак-Ичарна за то, что тот явно не хотел помочь перевезти девчонок с фермы; проклинал уполномоченного по защите прав цветных и чиновников управления за их подлую повадку сваливать свою работу в отдаленных районах на полицию; проклинал всех доброжелателей, веривших, что правительство должно "как-то помочь" девочкам-полукровкам, хотя никто не знал, как именно.

Три маленькие девчушки сидели на земле, наблюдая за ним. Три пары красивых темных глаз зорко и настороженно следили за каждым его движением. Он считал, что старшей девочке лет девять, двум остальным - восемь и семь.

И оттого, что дети с таким испугом смотрели на него, настроение О’Ши стало еще хуже, хотя он сам в этом бы не признался. Как будто он людоед, который вот-вот сожрет их. Ведь он молод, красив и может гордиться, что добросовестно, но не грубо исполняет свои обязанности.

Нужно обладать добрым именем, чтобы разъезжать по такому району, где он единственный полицейский почти на сотню миль вокруг и где в крайних случаях приходится рассчитывать лишь на помощь владельцев ферм и управляющих шахтами. А эту работу он ненавидел, потому что она создавала ему дурную славу на фермах. Он скорее бросился бы разнимать толпу пьяных драчунов, чем собирать девочек-полукровок для управления. И почему они сами не занимаются этими грязными делами?

Да, самое неприятное, что его заставили приложить руку к такому грязному делу. Спроси любую женщину, как она посмотрит на то, что у нее отнимут детей, да еще если она знает, что больше никогда не увидит их? Например, его жену…

Констебль О’Ши даже улыбнулся, представив, как кто-то пытается отнять у Нэнси трех ее белоголовых девчушек и сынишку.

Накормив и напоив детей, он из предосторожности связал им руки ремнями из сыромятной кожи, чтобы девочки не развязались и не убежали. Они сбились в кучку, немного поплакали и заснули, видимо, потеряв всякую надежду на побег. Констебль О’Ши растянулся по другую сторону костра и беспокойно задремал.

На второй день к вечеру О’Ши перевалил через горы и обходной дорогой подъехал к Лоргансу. Он нарочно приехал туда в сумерки, чтобы никто его не видел.

Несколько лет назад Лорганс был заброшенным горняцким городком; от старой шахты там оставались лишь стропила над кучей мусора, а от города - пивная да развалины магазинов, напоминавшие о былом благополучии. Но железная дорога в миле от города продолжала действовать, и, как только снова открылся рудник, в городе опять закипела жизнь. Добыча золота - прибыльное дело.

Констебль О’Ши получил назначение вскоре после того, как на равнину у подножия гор хлынули потоки людей. Закладывались новые шахты, снова открывались магазины. За несколько месяцев население Лорганса достигло 300–400 душ, и О’Ши перевез жену и детей в новый, хороший дом у въезда в город, где помещался и полицейский участок.

У ворот своего двора, за домом, О’Ши спешился и снял с лошади Мини, Наньджу и Курин. Ему не хотелось, чтобы жена увидела его в седле с этими ребятишками, привязанными сзади, и подняла насмех. Вечно она подтрунивает над ним!

Конечно, если бы не ее веселый характер, разве она была бы такая спокойная и толстая в этой проклятой дыре? И все-таки О’Ши не допустит, чтобы она над ним смеялась.

Залаяла собака, увидев его. На лай из дома поспешно вышла миссис О’Ши, окруженная детьми. Она была крупная, светловолосая, моложавая, с полной грудью, всегда веселая и жизнерадостная. И дети были похожи на нее: такие же светловолосые и розовые. Возбужденные, радостные, они кинулись навстречу отцу. Он подхватил сына на руки, а девочки повисли на нем.

Миссис О’Ши первая заметила трех девочек-полукровок. Они прижались друг к другу и смотрели на нее широко раскрытыми печальными глазами.

- Джек! - воскликнула она. - Бедняжки! Что ты с ними будешь делать?

- А что, по-твоему? - раздраженно ответил О’Ши. - Держать их для собственного удовольствия?

Дочки догадались, что О’Ши привез этих девочек на своем коне, и засыпали отца вопросами:

- Папа, ты катал их на своей лошади?

- Почему ты нас не катаешь, папа?

- Я тоже хочу покататься с тобой на Чифе, папа.

- И я хочу покататься…

- Можно мне покататься, папа?

Туземки удивленно уставились на белых детей. Как это они могут так спокойно и смело разговаривать с полицейским?

- Неужели ты не можешь их развязать? - запротестовала миссис О’Ши, которой было очень жаль этих несчастных детишек.

- Но ведь они как дикие птицы, - раздраженно сказал констебль О’Ши. - Им только дай волю, так они пулей долетят до Мувигунды. А потом снова ловить их, да с каким трудом! Нет уж, ни за что, хоть озолоти меня!

Он опустил сына на землю и направился к сараю из рифленого железа, с маленьким квадратным окошком, затянутым колючей проволокой. Отпер дверь и распахнул ее.

- Эй, вы, сюда! - позвал он. - Ничего вам не будет. Хозяйка сейчас даст поесть.

Мини, Наньджа и Курин медленно, неохотно направились к двери, с отчаянием озираясь по сторонам, словно ища спасения от темного сарая.

Сарай этот служил карцером, но туда редко кого-нибудь сажали, разве какого-нибудь пьяного или туземца.

- Не запирай их туда, Джек, - просила жена. - Они умрут от страха. Да и ночи сейчас страшно холодные.

- Но не в дом же их брать! - возразил О’Ши.

- А что если в комнату в конце веранды? Они там ничего не сделают, - упрашивала миссис О’Ши. - Я их проведу туда, пока ты покормишь Чифа.

- Ладно, как хочешь. А завтра их надо отмыть и продезинфицировать.

О’Ши сбросил свой синий китель, повесил его на столб и стал снимать с лошади сбрую.

- За мной, девочки! - весело позвала миссис О’Ши.

Они потянулись за ней по двору.

Ее собственные дети с любопытством пошли за ними.

- Идите допивайте чай, - сказала мать. - А ты, Фил, последи, чтобы Бобби не пролил какао на скатерть.

Констебль О’Ши расстегнул подпругу, снял седло и понес в конюшню, а гнедой пошел за ним. О’Ши задал коню корму, почистил его, налил воды в поилку возле конюшни и только потом уже вошел в дом.

Сынишка сидел на своем высоком стульчике, а три девочки такого же возраста, что и полукровки, оживленно болтали, заканчивая ужин. Какие они свеженькие и красивые, с аккуратно заплетенными косичками и ситцевыми передничками поверх платьев! Нэнси - чудесная мать: дети у нее к ужину всегда чистые и нарядные, а к возвращению мужа из долгих поездок все вокруг так и сверкает.

Но сегодня, поджаривая ему мясо, Нэнси казалась немного расстроенной. Ее спокойное, терпимое отношение к жизни в Лоргансе было поколеблено.

- Я буду рада, когда мы уедем отсюда, - проговорила она, ставя перед мужем большую тарелку с мясом, яйцами и жареным картофелем. - Мне так неприятно, что тебе приходится увозить детей!

- А мне-то, думаешь, каково? - раздраженно сказал О’Ши. - Если управление хочет, чтобы я занимался такими делами, пусть дадут мне машину или хотя бы повозку.

- Просто стыд! У матери отбирают ребенка! - воскликнула миссис О’Ши. - Женщины теперь месяцами будут ходить ко мне из Мувигунды и спрашивать, что сделали с их детьми. А что я могу им сказать?

- Скажи, как говорила раньше, что их увезли на Юг и сделают из них молодых леди.

- Они не верят мне. Нельзя же без конца обманывать! Одно я знаю: больше они никогда не увидят своих детей. И дети и матери забудут друг друга.

- Самое главное, - напомнил ей О’Ши, - что мы спасаем детей от распутной жизни в туземных поселках.

- Очень хорошо! - возмутилась жена. - Но что из этого выходит? Научатся они читать и писать, станут служанками, но все равно многие из них будут распутничать в городах. Только там им еще хуже, потому что они среди чужих. Если девушка-полукровка родит ребенка, то здесь никто не видит в этом ничего позорного, а там, на Юге, это позор. А почему бы не отпустить их домой? Пусть работают на ферме, выходят замуж. Ведь женщин здесь так мало, что даже полукровки нарасхват.

- А я виноват, что ли? - О’Ши резко отвернулся. Потом уселся в кресло поближе к огню, сбросил сапоги и вытянул свои длинные ноги в вязаных носках.

- Помнишь Эмелину с фермы Кулиджи? - продолжала миссис О’Ши. - Она просто уселась под нашим забором и выла несколько дней, когда у нее забрали девочку. Вот уж действительно, Джек, разбили ей сердце, и она умерла от горя.

- Господи, Нэнси, - возмутился О’Ши, - отстань ты с этими детьми, хватит с меня и того, что я как дурак тащился с ними из такой дали.

Мини, Наньджа и Курин, сидя в задней комнате на полу, слышали весь разговор, впервые они узнали что-то об ожидавшей их участи. Они слушали внимательно, уставившись на квадрат окна, затянутый колючей проволокой.

Чутко прислушиваясь к каждому звуку или шуму, девочки живо представляли себе все, что происходит сейчас в освещенной кухне: они разглядели ее, когда проходили через веранду. Сейчас констебль О’Ши ужинает, а его жена стоит рядом и разговаривает с ним.

Они слышали, как мать отрезала хлеб, когда одна из девочек попросила еще хлеба с вареньем, и как мальчик получил шлепок за то, что влез руками в варенье. Он заревел, и отец, сняв его с высокого стула, посадил к себе на колени, поближе к огню. Девочкам тоже захотелось посидеть на коленях у отца, но он пригрозил, что отправит их спать, если они не успокоятся и не будут вести себя как следует.

Накормив семью, миссис О’Ши стала собирать что-нибудь поесть "этим бедняжкам". Вот она повернула ключ в двери комнаты в конце веранды и появилась с тарелкой хлеба, намазанного вареньем, и кружками чаю на подносе. Она поставила перед каждой из девочек эмалированную кружку с чаем, а посередине тарелку хлеба с вареньем. Делить она ничего не стала. Миссис О’Ши знала, что они точнейшим образом сделают это сами.

Девочки были привязаны одна к другой ремнями. Руки их тоже были связаны вместе. Миссис О’Ши, улыбаясь, наклонилась к ним, по-матерински стараясь их ободрить. Ей было тяжело видеть, что они так напуганы и молчаливы. Такие маленькие, худенькие, темноволосые, такие у них большие карие глаза, опушенные загнутыми ресницами. От платьев на их тощих фигурках остались лишь какие-то лохмотья линялого голубого цвета.

Комната была самой настоящей камерой, только что не называлась так. Она, видимо, предназначалась для более важных преступников. Там стояли стол, стул и кровать, покрытая голубовато-серым одеялом. Окно было без стекла, но затянуто двойными рядами колючей проволоки. "Дверь будет заперта, - подумала миссис О’Ши, - полукровкам никак не убежать". И она решила распорядиться по-своему: стала на колени и крепкими белыми зубами развязала ремень, связывавший девочек; потом сняла сыромятные ремни, впившиеся в их худенькие смуглые ручонки.

Она понимала, что Джек разозлится, если узнает, что она сделала. Утром она собиралась связать их снова. На девочек можно положиться, они не скажут. "Вот и хорошо, что я так сделала, - думала миссис О’Ши, - а то ни на минутку на заснешь, зная, что эти бедняжки сидят там несчастные, связанные, в холоде". Она стянула с кровати одеяло и бросила им на пол.

- Ну, вот, - весело сказала она, - будьте умницами, хорошо? Вы ведь не вздумаете убежать? Хозяин убьет меня, если вы убежите.

Миссис О’Ши ушла, заперев за собой дверь. Мини, Наньджа и Курин с жадностью набросились на толстые ломти хлеба с вареньем и сладкий теплый чай со сгущенным молоком.

В комнате было темно, виднелся только квадратик звездного неба в рамке окна, пересеченного колючей проволокой. Съев хлеб с вареньем и выпив чай, Мини подкралась к окну.

Девочка осторожно выглянула. За домом полицейского, позади конюшни и загона, поднималась темная стена гор. Мини была видна дорога, по которой они ехали с констеблем О’Ши; она огибала шахту, старый участок и исчезла в темной гуще деревьев. Мини потянула носом воздух, по телу ее пробежала дрожь, и для Наньджи и Курин этого было достаточно. Решение пришло само собой. Взгляды их встретились, умные, настороженные.

Прижавшись к стене, Мини начала ощупывать колючую проволоку. Она трогала каждый ряд в том месте, где он прикреплялся гвоздями к деревянной раме. Ее темные пальчики сжимались, переплетались и продвигались все дальше и дальше. Она перебрала несколько рядов проволоки и, наконец, сияющими глазами взглянула на Наньджу и Курин. Они подкрались к ней и увидели несколько гвоздей, которые шатались. Рама настолько ссохлась, что легко было вынуть гвозди и отогнуть проволоку. Тогда через отверстие детское тельце вполне пролезет. Девочки вернулись на свое место и стали настороженно ждать. Курин заснула. Ее головка упала Наньдже на плечо; Наньджа и Мини напряженно и внимательно прислушивались к тому, что делается в кухне.

Миссис О’Ши уложила мальчика спать. Разула девочек, вымыла им ноги и расчесала волосы. Им не хотелось спать. Полицейский рассказал им сказку о трех поросятах. Потом девочки стали целовать его, приговаривая "спокойной ночи, папа", и, наконец, убежали, смеясь и болтая.

- Не забудьте помолиться! - крикнула им миссис О’Ши.

Словно вспоминая слова праздничной песни, девочки одна за другой стали повторять:


О Боженька кроткий,

Открой мне врата.

Невинного крошки

Молитва чиста.


Миссис О’Ши прошла к девочкам в комнату, поцеловала их и потушила свет. Потом надо было вымыть посуду. Она хлопотала в кухне, убирая со стола, и оживленно болтала с мужем. Наконец, он зевнул и потянулся.

- Устал я до смерти. Не пора ли на боковую? - сказал он.

Они пошли в свою спальню. Мини и Наньджа слышали, как они ходили там, как раздевались. Потом заскрипела кровать. Некоторое время полицейский и его жена тихонько переговаривались. Слышался легкий смех миссис О’Ши. Потом все затихло.

Через тонкие перегородки доносилось лишь мерное дыхание двух людей. Они спали глубоким спокойным сном, время от времени вздыхая или всхрапывая.

Мини и Наньджа поняли друг друга без слов. Они разбудили Курин. Она сейчас же сообразила зачем. У всех была лишь одна мысль, и им некогда было раздумывать, правда или нет, что полицейский может убить свою жену, если узнает, что она развязала им руки.

Одно желание было сильнее всего: убежать, пробраться через горы, равнины назад, в поселок своего родного племени. Придется идти по незнакомым местам. Их завезли далеко, по ту сторону гор, которыми для них раньше кончался мир. Там, среди этих таинственных голубых гор, жил страшный нэрлу , говорила Вонкена, нэрлу, который выскакивает из темноты, словно лягушка, когда в Мувигунде праздник.

Девочки слышали, как пели женщины, чтобы отогнать его, и видели, как сама старая Нардада вставала и швыряла в него горящим поленом, если он слишком близко подходил к костру. Они дрожали от страха при одной мысли, что им придется ночью проходить по местам, где живет нэрлу.

Но ведь они такие маленькие, незаметные, думала Мини, они сумеют добраться до Мувигунды так, что он их и не увидит. Как бы там ни было, но страх придется пересилить, иначе они навек будут разлучены с матерями и родиной.

Мини подкралась к окну и стала расшатывать гвозди. Вытащила их. Оглядела двор. Все спокойно. Она отогнула проволоку в том месте, где она была раскручена. Отверстие получилось как раз такое, что Мини смогла пролезть. Наньджа подняла Курин. Мини протащила ее через окно и опустила на землю. Наньджа застряла и с трудом перелезла к ним.

На мгновение они притаились в тени дома, боясь, что собака может наброситься на них и тогда ее лай разбудит констебля О’Ши и его жену. Потом под верандой пробрались дальше. Осторожно ступая, они пересекли усыпанный галькой двор и вышли на дорогу, не задев ни камушка.

Босые загрубелые ножонки быстро и бесшумно несли их по дороге к горам. Через несколько минут город остался позади. Они стали взбираться на гору, их обступили темные деревья. Скрипела и шептала странными голосами акация, боярышник отбрасывал черные тени - тени, которые расползались, хватали их и с хихиканьем ускользали. Наньджа и Курин прижались к Мини. Девочки отпрянули, когда длинные ветки сухого дерева, словно руки, протянулись к ним навстречу. Они бросились бежать через кустарник. Заросли стали гуще. Из каждого куста на них смотрели, следили за ними какие-то извивающиеся существа. Тонкие, костлявые пальцы царапали ноги, рвали на них платья. А они все бежали, пока наконец не добрались до ущелья между двумя большими холмами.

У подножия холмов открылся пруд. Но Мини свернула в сторону. Она знала, что в темной воде таятся самые страшные чудовища. В пруду раздались зловещие звуки: "Уок, уок". Девочки бросились на холм. Большие выветренные скалы казались им не такими страшными, как деревья. Но и тут, пробираясь в тени от камня к камню, они то и дело останавливались, сердце бешено колотилось в груди, они прислушивались и оглядывались по сторонам, прежде чем двинуться дальше.

Показалась луна. Словно потертая серебряная тарелка, высунулась она из-за гор. Только она поднялась немного, вдруг по ней скользнула какая-то тень. Толстое, неуклюжее существо прыгало по земле в их сторону. Это нэрлу. Мини, Наньджа и Курин были уверены в этом. Тот самый страшный злой дух, который вот так же, как сейчас, прыгал у костра во время ночного празднества. Девочки только не заметили, такие ли на этом нэрлу белые отметины. Здесь не было Нардады, чтобы отогнать его горящим поленом. Мини повернулась и побежала назад, Наньджа и Курин кинулись за ней, тем же путем - снова через ущелье, через темный кустарник на дорогу, которая вела к шахтам, к городу, к полицейскому участку.

Заря едва занималась, когда они добрались до дома полицейского, пролезли под забором, перебежали через усыпанный галькой двор и пробрались под верандой к задней стене дома. Над окном по-прежнему висела колючая проволока. Мини протиснулась через окно. Наньджа подняла Курин, потом влезла сама.

Скорчившись, они снова уселись на полу, взгляды их встретились, как бы совещаясь. Молча они согласились, что страх перед будущим ничто по сравнению с ужасами, которые они пережили. Им даже приятно было слушать, как спокойно дышат полицейский и его жена, время от времени всхрапывая.

Мини подкралась к окну, нашла гвозди, которые она оставила на выступе, всунула их обратно и закрутила проволоку. Потом подошла к Наньдже и Курин, растянувшимся на полу, и накрыла их одеялом.

Через несколько часов, когда миссис О’Ши принесла девочкам кашу с молоком, они все еще спали, завернувшись, словно гусеничные куколки в кокон, в грязное одеяло.

- Вот хорошие девочки! - весело проговорила миссис О’Ши. - Я знала, что вам можно поверить. Вы только немножко черные, а немножко все-таки белые.

- Угу, - вздохнула Мини, подумав, не поэтому ли они и вернулись в дом белого.

Миссис О’Ши, слегка смущаясь, снова связала девочек и стянула им руки сыромятными ремнями.




Прикрепленное изображение (вес файла 374 Кб)
197971-original.jpg
Дата сообщения: 03.06.2020 12:31 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

5 июня - Всемирный день охраны окружающей среды

Миф о том, как люди разозлили богов. Западная Мексика.


На протяжении эры четвертого солнца, Солнца Воды, люди стали злыми и и стали убивать живое без всякой нужды. Боги разгневались, и Тлалок, бог дождей, объявил, что намерен уничтожить мир наводнением.

Но Тлалоку нравилась одна благочестивая супружеская пара, Тата и Нена, и бог предупредил их о потопе. Он велел им выдолбить изнутри большое бревно, взять с собой два колоса пшеницы - по одному на каждого, - и больше ничего не есть, кроме этой пшеницы.

Тата и Нена вошли в полое бревно, взяв с собой два колоса пшеницы. По совету Тлалока они медленно ели зерна и смотрели, как постепенно спадает вода. Когда Тата и Нена смогли выйти из дерева, то увидели рыбу — одного из своих несчастливых соплеменников, превратившихся во время потопа в обитателей моря. Соблазненные видом пищи, они добыли огонь с помощью трения и зажарили рыбу. Однако звездные боги Ситлаликуэ и Ситлалатонак заметили дым и воскликнули: «Кто это развел огонь? Кто наполняет дымом небо?» Тлалок тут же спустился с небес на землю и в гневе спросил: «Что ты сделал, Тата? Что вы все сделали?» В наказание боги обезглавили людей и поместили их отрубленные головы им же в зад. Обезглавленные люди превратились в безволосых собак. 

Боги разрушили мир потому, что даже самые праведные люди перестали повиноваться им. Так началась эра Пятого Солнца, в которой мы живем и по сей день.


Прикрепленное изображение (вес файла 1320.4 Кб)
197972-original.jpg
Дата сообщения: 05.06.2020 12:44 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

На 7 июня в этом году пришёлся Троицын день

Березовый сок

Карельская сказка


Жили в лесу Белка, Иголка и Рукавица. Белка всегда там обитала, испокон веку. Рукавицу как-то зимой на пеньке лесоруб забыл — вот она и стала лесным жителем. А Иголка была не простая, а ежиная.

Старый ёж осенью об еловый пенёк тёрся. Одна иголка за кору уцепилась, спряталась. Еж ушёл, а она осталась. Еж её не стал искать — у него иголок много.

Долго ли, коротко ли — повстречались Белка с Иголкой и Рукавицей.

Кое-как перезимовали, а тут и весна пришла.

- Хочется мне берёзового сока, — сказала Белка. — Вот только как добыть его, не знаю. А как было бы хорошо: нас трое, и вот три берёзки стоят. Соку на всех хватит.

Иголка говорит:

- Давайте вместе за дело возьмёмся. Ты, сестрица Рукавица, берёсту сдирай, я буду из той берёсты туески сшивать, а Белочка кору на берёзе нагрызёт — сок в туесок и потечёт.

Так и сделали. Один туесок — для Белки, другой — для Рукавицы, третий — для Иголки.

На каждой берёзке по туеску повесили. Кап-кап-кап — это сок в туески течёт.

Напились друзья вкусного сока, легли спать.

- Сторожить надо,— сказала Иголка,— вдруг ночью кто-нибудь придёт, туески унесёт.

- Пусть каждый свою берёзку и стережёт!— крикнула Белка сверху.

Иголка удивилась:

- Ты не будешь спать, и я не буду спать, Рукавица-сестрица глаз не сомкнёт всю ночь. Давайте лучше по очереди: двое спят — третий караулом ходит.

Но Рукавица и Белка только посмеялись над Иголкой. 

- Каждый пусть за своим деревом смотрит! — сказала Белка.

- Мала ты нам советы давать! — проговорила Рукавица.

Так и сидели всю ночь. Да под утро не утерпели — заснули.

Утром Рукавица проснулась, заплакала:

- Украли, украли! Всё разорили!

Проснулись Белка с Иголкой, прибежали. Видят: сок, что за ночь скопился, кто-то выпил, а туесок берестяной на землю бросил, порвал. Смастерили для Рукавицы новый туесок.

- По очереди караулить надо,— снова сказала Иголка. — А так нас всех по одному и ограбят.

- Нет, теперь я уж не засну,— отвечает Рукавица. — Поймаю вора.

- А у меня туесок высоко прилажен,— говорит Белка.— До него никто не дотянется!

- Ладно, пенять на себя будете,— сказала Иголка.

На следующую ночь под утро опять всех сторожей сон сморил. Вор тут как тут: весь сок выпил, все три туеска опрокинул, изорвал.

Волей-неволей пришлось Белке и Рукавице поступить, как Иголка присоветовала. Стали по очереди сторожить: первой выпало караулить Белке, потом — Рукавице, а последней, под утро, — Иголке.

А сок берёзовый Лисица воровала. Она ждала, пока Белка, Иголка и Рукавица заснут, и лакомилась сколько её душе угодно было.

А в этот раз пришла, смотрит — Белка спит, Рукавица спит. На Иголку рыжая никогда внимания не обращала — мала уж очень, травинке по пояс едва достаёт.

Лисица решила начать с той берёзки, на которой Белкин туесок был приторочен. Прыгает, лапой тянется, вот-вот собьёт туесок.

Иголка поближе подобралась, кричит:

- Ой, проснитесь, Рукавица вместе с Белочкой-сестрицей! Я сторожем стояла, я воровку ночную поймала!

Голосок у Иголки тоненький, едва слышно. Не просыпаются Белка с Рукавицей.

Тогда Иголка изловчилась и, как только Лисица снова прыгнула, она точно под её лапу заднюю встала. Лисица на землю упала, Иголка в лапу и воткнулась.

- Ой-ой-ой!—завизжала Лисица.

Не только Белка с Рукавицей, а даже все лесные жители вокруг проснулись.

Лисица на трёх лапах скачет, вокруг себя кружится, Иголку вытащить не может.

Белка на землю соскочила, принялась Лисице в глаза прель да сухие листья бросать. Такую пыль подняла — ничего не видно. 

Рукавица Лисицу по бокам, по носу хлещет-шлёпает, приговаривает:

- Не ходи за чужим добром, а приди попроси добром!

Еле-еле рыжая дохромала до своей норы. Весь день чихала да лапу лизала. Только к вечеру и прочихалась, лиходейка.

- Когда мы вместе взялись — и Лисы не испугались! — сказала Иголка.

Так они втроём долго ещё потом жили, друг друга в беде не оставляли.

Наверное, и до сих пор живут где-нибудь.





Прикрепленное изображение (вес файла 158.9 Кб)
197980-original.jpg
Дата сообщения: 07.06.2020 13:40 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

9 июня - Международный день друзей

Настасья Бетева

Притча о лошадиных упряжках

О том, как важна дружба


Однажды осенью знатный вельможа совершал поездку на своем золоченном экипаже, в который были запряжены целых семь прекрасных породистых лошадей. Длинные холеные гривы животных красиво развевались на ветру, и вельможа очень любил за этим наблюдать.

Но, проезжая по проселочной дороже, лошади по колено увязли в грязи в одной из сточных каналов.  И как ни бранился несчастный кучер, как ни пытался он подстегнуть лошадей, они никак не могли выбраться из грязной ямы, больше напоминающей болото. Вельможа, проклиная все на свете, выбрался из кареты. В этот момент с ним поравнялась обшарпанная крестьянская телега, которая легче легкого прошла через грязь и приостановилась чуть поотдаль. Телега была запряжена всего двумя неказистыми лошадками, и этот факт вызвал живой интерес у вельможи.

— Скажи мне, любезный, как твои лошади умудрились так легко преодолеть грязевую трясину? И почему лучшие породистые лошади в мире сделать этого не могут?

— Дело в том, господин, что мои лошадки, хоть и не так неимоверно прекрасны, но при этом очень дружны: они всегда стараются помочь друг другу, потому что моя кобылица – мать второго моего коня. Твои же лошади голубых кровей настолько разбалованы восхищением, что стараются привлечь внимание к себе, сделав подлость своим собратьям по несчастью.

Крестьянин покачал головой и уехал, оставив вельможу в глубокой задумчивости.


Прикрепленное изображение (вес файла 113.6 Кб)
197987-original.jpg
Дата сообщения: 09.06.2020 15:30 [#] [@]

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ

17 июня - Всемирный день борьбы с опустыниванием и засухой

Слон и Черепаха

Готтентотская сказка


Дождь — редкий гость в саванне, где живут готтентоты. Он скупо одаривает водой людей и зверей, однако все ему поклоняются. Поэтому Дождь и возгордился.

— Я всех кормлю, никто без меня обойтись не может,— похвалялся он вслух.

Услышал Слон похвальбу Дождя и говорит ему:

— Разве ты кормишь меня? Я сам хожу на охоту и добываю себе пищу.

Дождь сильно обиделся.

— Ах так, ты не веришь, что я кормлю тебя! Посмотрим, как ты проживешь без меня, неблагодарный.

Наступила великая засуха. Пересохли все реки и озера, пожухла трава, осыпались листья с деревьев. Но Слон не унывал.

— Ты могучий чародей,— обратился он к Стервятнику, сидевшему на верхушке засохшей акации,-— поколдуй и вели Дождю пролиться на землю.

— Не буду я для тебя колдовать,— отказался Стервятник, который не любил Слона.

— Ну и не надо, без тебя обойдусь,— крикнул Слон и побежал к Ворону.

— Ты великий чародей. Стервятник попусту заклинал Дождь пролиться на землю, но Дождь так и не подчинился его заклинаниям. Все чары Стервятника оказались бессильными, и он сказал, что даже тебе не справиться с Дождем. Правда ли это?

Ворон был очень тщеславен. Он тут же принялся ворожить.

Едва он, склонившись над своими амулетами, проговорил первое заклинание, как с неба хлынул ливень, который напоил водой землю, наполнил русла рек и чаши пересохших озер. Однако ветер тут же прогнал тучи, снова начало печь солнце и высушило всю влагу. Осталась одна маленькая лужица.

Слон позвал Черепаху.

— Сиди в этой луже и охраняй воду,— велел он.— Если кто-нибудь захочет напиться, гони его прочь.— И отправился на охоту.

К луже подошел Жираф.

— Черепаха, разреши мне напиться,— попросил он.

— Уходи прочь! Эта лужа принадлежит Слону. Истомленному жаждой Жирафу не оставалось ничего иного, как уйти. Вскоре появилась Зебра.

— Черепаха, разреши мне напиться.

— Уходи прочь. Эта лужа принадлежит Слону.

Зебра фыркнула и ускакала. Затем приходили Антилопа, Газель, Шакал, и все просили разрешения напиться из лужи. Но Черепаха всех прогоняла, грозя пожаловаться Слону.

Под вечер возле лужи появился Лев.

— Дай-ка мне напиться, Черепаха! — рявкнул он. Черепаха открыла было рот, чтобы сказать, что лужа принадлежит Слону, но Лев так наподдал ей лапой, что она вылетела из лужи и шлепнулась на сухую землю далеко в стороне.

Лев не спеша напился, за ним к водопою потянулись другие звери. Скоро от лужи не осталось ни капли.

Возвратившись с охоты. Слон увидел на месте лужи потрескавшийся от жары глинистый пятачок. Рядом сидела Черепаха. Слон поднял хобот и затрубил:

— Черепаха, куда девалась моя вода?

— Ее выпили звери,— дрожа от страха, ответила Черепаха.

— За то, что ты не уберегла воду, я растопчу тебя,— крикнул Слон.

— Смилуйся надо мной,— жалобно запричитала несчастная Черепаха.— Если хочешь наказать меня, то лучше проглоти.

Слон так и поступил. Очутившись у него в брюхе, Черепаха стала щекотать его изнутри. Слон терпел-терпел, да и выплюнул ее обратно.

С тех пор Черепаха старается не попадаться на глаза Слону.



Прикрепленное изображение (вес файла 87.4 Кб)
198015-original.jpg
Дата сообщения: 20.06.2020 20:27 [#] [@]

Страницы: 1234567891011121314151617181920212223242526272829303132333435363738394041424344454647484950515253545556575859606162636465666768697071727374757677787980818283848586878889909192939495969798

Количество просмотров у этой темы: 380127.

← Предыдущая тема: Сектор Волопас - Мир Арктур - Хладнокровный мир (общий)

Случайные работы 3D

Gangsta
Норох- Бог межмирья
General Prad
Mwo_scout-2
ЗиЛ 164 Hot Rod
Favn

Случайные работы 2D

Mistress Of Snake
Тореадор
Мать.
Юрзула
Zombie Woman
утопленик )))
Наверх