Список разделов » Сектора и Миры

Сектор Орион - Мир Беллатрикс - Сказочный мир

» Сообщения (страница 16, вернуться на первую страницу)

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ



11 июля также Всемирный день народонаселения.



Борис Руденко.



Экзотический вариант





Случилось так, что мечта Георгия сбылась. Георгий обменял квартиру в гремящем выхлопами сотен машин пыльном центре на такую же в районе окраинных новостроек.



Задрав босые ноги на спинку кровати, Георгий наслаждался покоем. Внизу



желтела земля, сухая и глинистая, расчлененная узкими полосками асфальта, вся в давленых следах самосвалов, вывозивших последний строительный мусор. Скоро в нее закопают деревья и цветы, и под окнами Георгия запоют птицы.



Лифт еще не работал, не работали магазины, автобусы ходили как придется, но зато здесь была тишина, и он слушал тишину, пошевеливая пальцами ног. Он слушал ее каждый день после работы уже вторую неделю, и это занятие ему все еще не наскучило.



Объявление, отпечатанное на пишущей машинке со старинным шрифтом, Георгий увидел на столбе возле остановки трамвая. Он вмиг решился, позвонил по указанному телефону и скоро встретился с владелицей однокомнатной квартиры в новом доме на окраине.



"Всю жизнь прожила в центре, - сказала она, - в моем возрасте трудно менять устоявшиеся привычки".



Она явно напрашивалась на комплимент, но Георгий не сообразил, брякнул что-то насчет бремени прожитых лет и чуть было не испортил все дело. Он еще не умел делать комплименты интеллигентным дамам среднего возраста.



"Не понимаю, - сухо, но дипломатично продолжала дама, - я посылала объявление в бюллетень законным порядком, но ни разу никто не звонил. А вот расклеила - и пожалуйста. Ну да ладно. Итак, вас устраивает мой вариант?.."



Вот так, осуществляя свои антиурбанистические стремления, он и переехал на новую квартиру. Уже неделю назад.



Он лежал, блаженно расслабившись, как вдруг в дверь постучали. (Георгий не подключал звонок не от лени, но скорее из принципиальных соображений.)



Он сунул ноги в шлепанцы и не спеша зашаркал в переднюю.



За дверью стоял странный тип - маленький, с огромной лысой головой, в одежде из блестящего серого материала, с металлическим ящичком в руках



.- Вы давали объявление об обмене, - произнес незнакомец и кивнул сам себе в знак согласия. Говорил он, не разжимая губ, и, самое удивительное, голос его звучал из металлического ящика. В этом не было никаких сомнений.



Сбитый с толку, Георгий без возражений впустил гостя.



Гость проследовал в квартиру уверенной, но какой-то странной походкой. Георгий пригляделся и решил, что сходит с ума. Сзади у пришельца была третья нога, и этой ногой он отталкивался, помогая себе при ходьбе.



Георгий не страдал галлюцинациями и, что бы там ни говорили, не так уж часто употреблял спиртное. Мысль об этом придала ему сил, он открыл рот, чтобы задать вопрос, но гость опередил его.



- Иммоваруш, - представился металлический ящик. - Ваша хибара меня устраивает.



- Вы ее даже не посмотрели, - пробормотал Георгий единственное, что пришло ему на ум.



- Не суть важно, - отрезал ящик. Хозяин ящика строго взглянул на Георгия выпуклыми глазами без ресниц и век. Предлагаю! - сказал ящик. - Жилплощадь в секторе 516, третья планета системы Белого карлика. Живописные виды на море активной протоплазмы, эффектно взрывающиеся споры грибов-охотников. Рядом кафе.



Активная протоплазма никогда не была предметом мечтаний Георгия, но сообщить об этом трехногому гостю он не решался.



Спасительная мысль осенила его.



- Но я вовсе не собираюсь меняться!



- Этого не может быть, - со свойственной ему прямотой возразил лупоглазый Иммоваруш, вернее ящик. - Галактический бюллетень по обмену, страница восемьсот восемьдесят. Координаты указаны точно. Дом двадцать, корпус пять, квартира семнадцатая?



- Да. Но...



- Вот видите. Ошибка исключена.



- Я не собираюсь меняться. Я... понимаете ли, сам только неделю как совершил обмен.



- Ах вот оно что, - проговорил ящик с интонацией опечаленного пылесоса.



- Меня опередили!



Третья нога Иммоваруша выбила по полу короткую чечеточную дробь.



- Да, всего как неделю переехал, - повторил Георгий.



- Весьма сожалею, что причинил беспокойство. - Гость с говорящим ящиком уныло поплелся к выходу.



- А может быть, все-таки?..



- Нет, нет, - сказал Георгий, поспешно захлопывая дверь.



На площадке раздался выстрел. Георгий посмотрел в "глазок" и увидел, что на месте, где только что стоял трехногий, в воздухе тает лиловатое облачко.



Из квартиры напротив высунулась пока еще незнакомая соседка в халате с павлинами.



- Что вы тут хулюганите! - взвизгнула она магазинным голосом. - Дома у себя стреляйте. Мальчик какой нашелся!



Георгий запер дверь на цепочку. Вытер со лба пот, вошел в комнату и...



В любимом и единственном кресле Георгия сидел крупный осьминог и смотрел на него умными склеротическими глазами.



- Вы совершенно правильно поступили, не согласившись на вариант этого ловкача из пятьсот шестнадцатого сектора, - сказал, слегка картавя, новый посетитель, - нашел чем удивить! Споры грибов-охотников, море активного белка! Все это вышло из моды уже два сезона назад. К тому же способ общения этой расы, согласитесь, несколько раздражает. Они абсолютные телепаты. Без акустической приставки к переводчику он бы не смог произнести ни слова. А приставки, хе-хе, - осьминог развел щупальцами, - острейший дефицит. Вообразите: соседи, с которыми невозможно поговорить даже о погоде!



- Как вы сюда попали? - упавшим голосом спросил Георгий.



- По тому же самому объявлению. Ведь вы давали объявление об обмене? Мне-то вы уж можете сказать правду.



- М-м... Видите ли...



- Преимущества моего варианта неоспоримы, - говорил осьминог, плавно жестикулируя щупальцами. На одном из них, как часы на руке, был надет такой же металлический ящичек, как и у трехногого. - Редкие по красоте пейзажи дождевых лесов архипелага, ежесуточные океанские приливы, мягко омывающие волнами виллу, и учтите, - гость понизил голос, - все расходы я беру на себя. Вашу квартиру придется переделать... Тут слишком сухо. И атмосфера, ф-фу! - сморщился он, - сплошной кислород.



- Вы хотите напустить сюда воды? - заинтересовался Георгий. Этажом ниже проживал, как ему удалось установить, подполковник в отставке, отличавшийся крайней впечатлительностью. Подполковник стучал костылем в потолок, когда Георгий ходил не разувшись по квартире после двадцати трех часов.



- Вы говорите о воде? Разумеется! - Моллюск радостно потирал щупальца.



- Иначе просто невозможно. Но повторяю, я полностью беру это на себя. Как и атмосферу. Вас это совершенно не коснется.



Осьминог покорял изысканностью своих манер. Чувствовались порода, прочное положение в обществе, воспитание и привычка повелевать, не унижая достоинства подчиненных. Георгию не хотелось разочаровывать гостя.



- Простите, вы из какого океана? - светским тоном спросил он.



- На Зигоне всего один океан, - осьминог позволил себе усмехнуться, как усмехаются, услышав наивный вопрос провинциала, - но сейчас я проживаю на Альменде, после, гм, последнего удачного обмена. Смею заверить, условия там не хуже, чем на моей родине. Чуть больше суши, но, в сущности, это такие пустяки...



- Мне очень жаль, - со скорбной миной сказал Георгий, - я сам поселился здесь всего лишь неделю назад и пока не намерен менять место жительства. С объявлением произошла какая-то ошибка, я пока не понимаю, какая именно. Тем не менее весьма сожалею, что она отняла у вас столько времени.



- Ах что вы, что вы, - разочарованно произнес респектабельный моллюск, - каковы бы ни были причины вашего отказа, рад был познакомиться. Честь имею...



Он тяжело сполз с кресла, добрался до середины комнаты, оставляя мокрый след, и исчез за дверью.



- Постойте! - спохватился Георгий. - Что же все-таки происходит?



Ответа не было; он опустился на колени и провел пальцем по мокрой полосе на паркете. Потом понюхал палец и понял, что незнакомый острый запах, стоявший в комнате, принадлежал представителю населения неведомой Зигоны. Георгий пошире распахнул окно и присел на кровать, пытаясь осмыслить происшедшее.





(окончание следует)


Прикрепленное изображение (вес файла 197 Кб)
th_DSCN1976a.jpg
Дата сообщения: 11.07.2009 02:06 [#] [@]

Борис Руденко.



Экзотический вариант



(окончание)





Долго мыслить не пришлось. На кухне загремело, загрохотало. Готовый к худшему, Георгий бросился туда и увидел, как сквозь стену напряженно протискивается мускулистое красное существо, ломая полки и сбивая с плиты пустые кастрюли.



- Приветствую тебя, землянин! - оглушительно заорало это существо.



Георгий зажмурился и присел, зажимая уши руками, после чего новоприбывший посетитель догадался уменьшить громкость, повернув какие-то рычажки в металлическом ящичке, торчавшем у него из-за пояса.



- Адский холод, - доверительно сообщил он, включил все четыре конфорки, зажег газ и с наслаждением погрузил в пламя верхние конечности.



- Только неистребимая любовь к экзотике может заставить жителя огненных просторов Бомискула забраться в этот безрадостный и холодный уголок Вселенной.



Линолеум под ним плавился и чуть дымился. Огнедышащий пришелец переступал на месте копытами, дабы не стать причиной преждевременного возгорания жилого массива.



Георгий обиделся и за Землю, и за свое благоустроенное жилье.



- Кому что нравится, - буркнул он, - мы не навязываемся.



- Не в этом дело, - зашумел гость, - я не собираюсь обсуждать чьи-либо вкусы, как бы извращены они ни были! Но согласитесь, милейший, что неравноценность предстоящего обмена очевидна. Базальтовая ячейка с индивидуальным обеспечением в действующем кратере экваториального пояса - и это, - он презрительно махнул хвостом в сторону комнаты. - Но я не мелочен. Отнюдь! Широта души и бескорыстие - вот качества истинных бомискульцев. Ну-с, а что касается небольших доделок, переделок, - он обвел глазами стены, - меня это ничуть не стеснит. Я приведу в порядок это убогое жилье в соответствии с представлениями об истинном совершенстве Дурной вкус прежних владельцев меня не смущал никогда. Я, знаете ли, не брезглив!



- Дурной вкус, вот как, - сказал Георгий, все больше раздражаясь, - а у вас, значит, правильный вкус?



- Аксиоматично! - громыхнул пришелец. - Оспорить это не смог еще никто за полным, я подчеркиваю, полным отсутствием убедительных доказательств.



Он притопывал копытами и хлестал по сторонам хвостом, оставляя вокруг следы сажи. Снизу застучал подполковник, хотя двадцати трех часов еще не было.



- Какого же черта, - мрачно сказал Георгий, впервые не обращая внимания на стук снизу, - вы сюда приперлись, если все совершенство заключено единственно в ваших вулканах?



- Экзотика, землянин, экзотика! Вот что толкает нас на странные, казалось бы, поступки. Мы, бомискульцы, широкие натуры. Мы можем позволить себе все что угодно и даже больше того. Гораздо больше. Нас ничто не останавливает - никакое убожество и никакое уродство.



- Не желаю с тобой меняться, - мстительно процедил Георгий. – Сначала хотел, а вот теперь не буду. Из принципа! И нечего мне тут обстановку палить. Вы, господин хороший, не на вулкане. Тут частная квартира. Попрошу очистить помещение!



Краснокожий визитер понял, что дискутировать нет смысла. Выкрикнув несколько непонятных, но, по-видимому, полных смысла фраз на своем языке, он скрылся в стене, прочертив в последний раз хвостом черную полосу по белому кафелю.



В кухне было невыносимо жарко. Георгий выключил газ, растворил пошире окно и поплелся в комнату... В комнате, на пушистом ковре, лежал ящичек-переводчик, забытый кем-то из посетителей. Пнув его ногой как следует, Георгий улегся на кровать, губы его шевелились - он все еще поносил вулканического нахала. Ящик, дребезжа, покатился под стол. Покатился с ковра. Стоп! Георгий вскочил с постели. Записаться на ковер, пожалуй, не легче, чем отсидеть час в действующем вулкане.



"Откуда взялся ковер?" - размышлял Георгий.



Он вытаращил глаза. По ковру гуляла мелкая рябь, ковер потихоньку сползал к письменному столу, туда, где валялся металлический ящик.



Георгий следил за ходом событий. Дотянувшись до ящика, ковер обволок его, и ящик исчез. Затем он всплыл на поверхности ковра, словно пузырь из кипящей каши, и чудо-ковер медленно распластался на прежнем месте.



- Салют, - на всякий случай сказал Георгий.



- С вашей стороны не очень-то вежливо так обходиться с моим переводчиком, - сильно шепелявя, сказал обиженный ковер, - все-таки я гость.



Ковер вел себя прилично. Он не кричал, не вонял, не портил мебель, Георгий почувствовал к нему расположение.



- Извините, - сказал Георгий, - обознался. Я-то думал, это мой японский магнитофон. А вы что... тоже насчет обмена?



- Да, - ответил ковер и вздохнул. - Вообще-то я сам не очень хочу меняться. Для меня потолки высоковаты и еще кое-что не вполне подходит, особенно этот ужасный стук внизу. Меня жена уговорила.



- У вас есть жена?



- А что тут такого? - снова оскорбился ковер. - Конечно, есть. У вас разве нет?



- Да нет еще.



Ковер испустил глубокий вздох.



- Счастливец. А я вот таскаю этот хомут уже столько лет. У меня уже дети.



- Поздравляю, - невпопад заметил Георгий, и ковер засмеялся. Да, конечно, ковер смеялся. По ковру пошла рябь - мелкая-мелкая, он стал выглядеть еще пушистее и симпатичней. Георгий тоже засмеялся.



- Я случайно слышал ваш разговор с бомискульцем, - сообщил ковер. – Они в общем неплохие ребята, только уж очень задаются. Национальная черта, ничего не поделаешь. Но к этому можно привыкнуть. А вы в самом деле хотели с ним меняться?



- Да нет, это я нарочно, - ответил Георгий и рассказал ковру всю историю. - И чего они вдруг на мою голову посыпались? - закончил он.



- Не в моих правилах сыпаться кому бы то ни было на голову, - сухо заметил ковер. - У нас это не считается признаком хорошего воспитания.



"Опять обиделся", - подумал Георгий.



Помолчали.



- Вообще-то я, кажется, понимаю, в чем тут дело, - сказал ковер. - Объявление бывшей хозяйки этой квартиры каким-то образом попало не в городской бюллетень по обмену, а в галактический. Почта, знаете ли, барахлит. Особенно при этих пространственных перемещениях... Ну, а там не разобрались, напечатали, хотя Земля пока не является постоянным клиентом бюро обмена. Именно поэтому Земля для всех экзотика. Вот к тебе и посыпались посетители.



- Но ведь черным по белому было написано: "На равноценную в центре".



- Правильно. Мы и есть из центра. Из центра галактики.



- Что ж теперь делать?



- Надо отменить объявление.



- Так-то оно так. Только я не вполне представляю, как это сделать. Может, ты передашь письмецо куда надо?



(Как-то незаметно они перешли на "ты".)



- Не могу, - вздохнул ковер, - с жителями планет, которые не приняты в галактическое содружество, вступать в контакты запрещено.



- Ну, знаешь! - Теперь обиделся Георгий. - Квартиру менять можно и в гости ездить можно, а письмо - так уж и запрещено?



- Так ведь никто не знал, что объявление напечатано по ошибке. А теперь я знаю.



Снова помолчали.



- Кое-что я могу сделать, - проговорил гость. - Могу сообщить в ближайшее отделение бюро. Время, правда, для этого потребуется.



- А долго?



- Да не особенно: ну, полгодика, год. Пока дойдет по инстанциям, пока рассмотрят...



- Веселенькое дело каждый день гостей встречать. Особенно таких, как этот пламенный.



- Я понимаю, что от нас одно беспокойство...



- Да я не о тебе. Ты хоть каждый день приходи.



- Благодарю. Но ничего сделать не могу.



- Но почему?



- Сказано тебе: за-пре-щается. Вот вступите в содружество – тогда другое дело. Ну-с, - вздохнул ковер, - мне пора. Жена, наверное, уже волнуется.



- Приходите вместе. Буду очень рад.



- Спасибо, - легкое волнение пробежало по ковру, - ты мне тоже понравился. Как тебя зовут-то?



- Георгий. Можно просто Юра. А тебя?



В ответ ковер, набрав побольше воздуха в свои шерстяные легкие, произнес длинное многосложное и изысканное слово. "Надо бы записать", - подумал Георгий. Но тут кто-то снова постучал в дверь.



- Кого там еще несет? - простонал Георгий.



- Прощай, Юра, - шепнул ковер и пропал.



Георгий пошел открывать.



На площадке стоял старичок в пенсне.



- Это вы, значит, квартиру меняете? - строго спросил он.



- А что? - сказал Георгий.



- Как что? Объявление ваше было?



- В галактическом бюллетене?



Старичок засопел, поправил пенсне.



- Сто раз менялся, а такого не слыхивал. Объявление, говорю, писали? На



трамвайной остановке.



- Допустим, - сказал Георгий. У старичка было две руки, две ноги. Золотые зубы. Обыкновенный был старичок. - А вы, простите, почему меняетесь?..



- А это не твое дело, - отрезал старец, сверкнув стеклами пенсне. - Желаешь - пожалуйста. Нет, - будь здоров, охотников найдется много.



- Вот теперь понятно! - обрадовался Георгий. Сомнений не оставалось: старичок самый что ни на есть нашенский.



- Только не думай, - скрипел он, - что тебе хоромы за твою камору отвалят. Знаю я эти многоэтажки. На первом этаже воду, значит, спускают, а на восьмом вздрагивают.



- А у вас-то что? - прервал его Георгий.



- У меня? У меня, милай, центр. Комната - потолки твоим не чета. Соседи... Ну, люди как люди.



- Комнату на квартиру? - сказал Георгий. - Ну, дед, ты даешь!



- А ты что хотел? Центр на эту деревню! Тут волки, небось, по ночам воют, а там - цивилизация. Ну как? По рукам?







Теперь Георгий проживает в коммунальной квартире на старом Арбате. В квартире живет чета пенсионеров, которые не нарадуются новому соседу. Живет симпатичная девушка по имени Катя. Впрочем, Катя и ее роль в жизни Георгия - тема для другого рассказа.



О старичке ничего не слышно.



Катя полагает, что он полностью увлечен склоками с соседями по лестничной площадке.



Пенсионеры надеются, что старичок утихомирился: сколько можно злиться на весь белый свет?



Что касается самого Георгия, то он уверен, что старичок нашел себе еще один вариант обмена. Где-нибудь в созвездии Волопаса.


Прикрепленное изображение (вес файла 165.6 Кб)
23173.jpg
Дата сообщения: 11.07.2009 02:11 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ



14 июля - День взятия Бастилии.



Г. Х. Андерсен



Оборвыш на троне французских королей





Когда я в 1833 году был в Париже, мой друг, молодой парижанин, повел меня на выставку картин. Одна из них чрезвычайно поразила нас. Там запечатлен был момент из июльских дней, эпизод исторический, возвышенный и прекрасный. Мой провожатый описал мне его в нескольких словах.



В дни Июльской революции, а именно в блистательный день победы, когда каждый дом был крепостью, каждое окно — бойницей, штурмовали Тюильри. В рядах осаждающих сражались даже женщины и дети; они ворвались в парадные покои и залы дворца. Оборванный подросток храбро дрался рядом со взрослыми и пал, насмерть израненный штыками. Случилось это в тронной зале, и истекающего кровью оборвыша уложили на французский трон, перевязали бархатом его раны; пурпур королевского престола обагрился кровью.



Этот момент и изобразил на своей картине художник — бледное, просветленное лицо мальчика, устремленный ввысь взор, оцепеневшее тело. Обнаженная грудь, убогое платье и роскошный пурпурный бархат производили сильное впечатление.



Быть может, этому мальчику еще в колыбели предсказали: «Ты умрешь на французском престоле!» Быть может, материнское сердце грезило тогда о снежных укреплениях под Бриенном (В военной школе в Бриенне учился Наполеон) и о том, другом мальчике, что стал потом императором Франции? Быть может, мать мечтала о такой же судьбе для своего сына? Но никогда французские короли так глубоко не волновали наши сердца, как этот умирающий мальчик в лохмотьях и царственном пурпуре.



Прошло несколько дней с тех пор, как мы видели эту картину, настали июльские торжества. Предстояло восстановление Наполеоновой статуи, одно народное увеселение должно было сменять другое; но первый день торжеств был посвящен памяти павших.в городе были воздвигнуты алтари, задернутые траурным крепом и убранные трехцветными лентами и знаменами, на улицах звучали хоралы, на домах развевались траурные полотнища и флаги. Один такой алтарь воздвигали на маленьком кладбище подле Лувра; прохожим здесь вручали букетики из желтых иммортелей, повитые черным крепом, — их возлагали на могилы. Около одной могилы на коленях стояла какая-то старушка с бледным выразительным лицом.



— Это его бабушка! — зашептали рядом со мной два француза, с молчаливым уважением глядя на старушку.



Они ушли, потом и она поднялась с колен, а мне никак было не отвести от нее взгляда. У меня из головы не шло, что старушка и есть бабушка того самого мальчика. После я спросил одного из друзей, который тоже видел картину и сам участвовал в июльских боях, где же погребено тело мальчика.



— На площади у Лувра! — отвечал он, и моя догадка превратилась в уверенность. Вечером я вновь отправился на кладбище. Нескончаемый людской поток двигался в удивительном молчании. На каждой могиле теплился голубой огонек лампадки. Глубокая тишина брала за душу. Я возложил букет на могилу, сохранив на память один цветок. Он напоминает мне о юном сердце, отданном за родину и свободу.


Прикрепленное изображение (вес файла 187.9 Кб)
111.jpg
Дата сообщения: 14.07.2009 12:33 [#] [@]

Сказка о Василисе Премудрой



Русская сказка





Посеял мужик рожь, и уродилась она на диво: едва мог с поля собрать. Вот перевез он снопы домой, смолотил и насыпал зерном полнехонек амбар; насыпал и думает: "Теперь-то стану жить не тужить".



Повадились к мужику в амбар мышь да воробей; каждый божий день раз по пяти слазают, наедятся - и назад: мышь юркнет в свою конурку, а воробей улетит в свое гнездо. Жили они вдвоем так-то дружно целые три года; все зерно приели, остается в закроме самая малость, с четверик - не больше. Видит мышь, что запас к концу подходит, и ну ухитряться, как бы воробья обмануть да всем остальным добром одной завладеть. И таки ухитрилась: собралась темной ночью, прогрызла в полу большую дыру и спустила в подполье всю рожь до единого зернышка.



Поутру прилетает воробей в амбар, захотелось ему позавтракать; глянул - нет ничего. Вылетел бедняжка голодный и думает про себя:



"Обидела, проклятая! Полечу-ка я, добрый молодец, к ихнему царю, ко льву, стану просить на мышь - пусть он нас рассудит по правде".



Снялся и полетел ко льву.



- Лев, царь звериный, - бьет ему челом воробей, - жил я с твоим зверем, мышью зубастою; целые три года кормились из одного закрома, и не было промеж нас никакой ссоры. А как стал запас к концу подходить, пошла она на хитрость: прогрызла в закроме дыру, спустила все зерно в подполье к себе, а меня, бедного, голодать оставила. Рассуди нас по правде; не рассудишь - полечу искать суда-расправы у своего царя орла.



- Ну, и лети с богом, - сказал лев.



Воробей бросился с челобитьем к орлу, рассказал ему всю свою обиду, как мышь своровала, а лев ей потатчик.



Сильно разгневался в те поры царь орел и сейчас же отправил ко льву легкого гонца: приходи завтра со своим-де звериным воинством на такое-то поле, а я соберу всех птиц и дам тебе сражение.



Нечего делать, послал царь лев клич кликать, на войну зверей созывать. Собралось их видимо-невидимо, и только пришли на чистое поле - летит на них орел со всем своим крылатым воинством, словно туча небесная. Началась битва великая. Бились они три часа и три минуточки; победил царь орел, завалил все поле трупами звериными и распустил птиц по домам, а сам полетел в дремучий лес, уселся на высокий дуб - избит, изранен, и стал думу думать крепкую, как бы назад воротить свою силу прежнюю.



(продолжение следует).


Прикрепленное изображение (вес файла 280.8 Кб)
.JPG

Прикрепленное изображение (вес файла 219.1 Кб)
.jpg
Дата сообщения: 15.07.2009 18:07 [#] [@]

Сказка о Василисе Премудрой



(продолжение)





Давно это было, а жил-был тогда купец с купчихою одни-одинехоньки, не было у них ни единого детища. Встал купец поутру и говорит жене:



- Нехорош мне сон привиделся: навязалась будто к нам большая птица, жрет зараз по целому быку, выпивает по полному ушату; а нельзя избыть, нельзя птицы не кормить. Пойду-ка я в лес, авось поразгуляюся.



Захватил ружье и пошел в лес. Долго ли, коротко ли бродил он по лесу, подошел, наконец, к дубу, увидел орла и хочет стрелять по нем.



- Не бей меня, добрый молодец, - провещал ему орел человеческим голосом, - убьешь - мало будет прибыли. Возьми меня лучше к себе в дом да прокорми три года, три месяца и три дня; я у тебя поправлюся, отращу свои крылья, соберуся с силами и тебе добром заплачу.



"Какой платы от орла ожидать?" - думает купец и прицелился в другой раз.



Орел провещал то же самое. Прицелился купец в третий раз, и опять орел просит:



- Не бей меня, добрый молодец; прокорми меня три года, три месяца, три дня; как поправлюся, отращу свои крылья да соберуся с силами - все тебе добром заплачу.



Сжалился купец, взял птицу орла и понес домой. Тотчас убил быка и налил полный ушат медовой сыты; надолго, думает, хватит орлу корму; а орел все зараз приел и выпил. Плохо пришлось купцу от незваного гостя, совсем разорился; видит орел, что купец-то обеднял, и говорит ему:



- Послушай, хозяин, поезжай в чистое поле; много там разных зверей побитых, пораненных. Сними с них дорогие меха и вези продавать в город; на те деньги и меня и себя прокормишь, еще про запас останется.



Поехал купец в чистое поле, видит: много на поле лежит зверей побитых, пораненных; поснимал с них самые дорогие меха, повез продавать в город и продал за большие деньги.



Прошел год; велит орел хозяину везти его на то место, где высокие дубы стоят. Заложил купец повозку и привез его на то место. Орел, взвился за тучи и с разлету ударил грудью в одно дерево; дуб раскололся надвое.



- Ну, купец, - говорит орел, - не собрался я с прежней силою, корми меня еще круглый год.



Прошел и другой год; опять взвился орел за темные тучи, разлетелся сверху и ударил грудью дерево; раскололся дуб на мелкие части.



- Приходится тебе, купец, добрый молодец, еще целый год меня кормить; не собрался я с прежнею силою.



Вот как прошло три года, три месяца и три дня, говорит орел купцу:



- Вези меня опять на то же место, к высоким дубам.



Привез его купец к высоким дубам. Взвился орел повыше прежнего, сильным вихрем ударил сверху в самый большой дуб, расшиб его в щепки с верхушки до корня, аж лес кругом зашатался.



- Спасибо тебе, купец, добрый молодец, - сказал орел, - теперь вся моя старая сила со мною. Бросай-ка лошадь да садись ко мне на крылья; я понесу тебя на свою сторону и расплачусь с тобою за все добро.



Сел купец орлу на крылья; понесся орел на синее море и поднялся высоко-высоко.



- Посмотри, - говорит, - на сине море, велико ли?



- С колесо, - отвечает купец.



Орел встряхнул крыльями и бросил купца вниз, дал ему спознать смертный страх и подхватил, не допустя до воды. Подхватил и поднялся; с ним еще выше.



- Посмотри на сине море, велико ли?



- С куриное яйцо.



Встряхнул орел крыльями, сбросил купца вниз и, опять не допустя до воды, подхватил его и поднялся вверх, повыше прежнего.



- Посмотри на сине море, велико ли?



- С маковое зернышко.



И в третий раз встряхнул орел крыльями и сбросил купца с поднебесья, да опять-таки не допустил его до воды, подхватил на крылья и спрашивает:



- Что, купец, добрый молодец, спознал - каков смертный страх?



- Спознал, - говорит купец, - я думал, совсем пропаду.



- Да ведь и я то же думал, как ты в меня ружьем целил.



Полетел орел с купцом за море, прямо к медному царству.



- Вот здесь живет моя старшая сестра; как будем у ней в гостях станет она дары подносить, ты ничего не бери, а спроси себе медный ларчик.



Сказал так-то орел, ударился о сырую землю и оборотился добрым молодцем.



Идут они широким двором. Увидала сестра и обрадовалась:



- Ах, братец родимый! Как тебя бог принес? Ведь боле трех лет тебя не видала; думала - совсем пропал. Ну, чем же тебя угощать, чем потчевать?



- Не меня проси, не меня угощай, родимая сестрица, я - свой человек. Проси-угощай вот этого доброго молодца, он меня три года поил-кормил, с голоду не уморил.



Посадила она их за столы дубовые, за скатерти браные, угостила-употчевала. Повела потом в кладовые, показывает богатства несметные ни говорит купцу, доброму молодцу:



- Вот злато, и серебро, и каменья самоцветные; бери себе, что душа желает.



Отвечает купец, добрый молодец:



- Не надобно мне ни злата, ни серебра, ни каменья самоцветного; подари медный ларчик.



- Как бы не так! Не тот ты сапог не на ту ногу надеваешь!



Осердился брат на такие речи сестрины, оборотился орлом, птицей быстрою, подхватил купца и полетел прочь.



- Брат, родимый, воротись, - кричит сестра, - не постою и за ларчик!



- Опоздала, сестра.



Летит орел по поднебесью.



- Посмотри, купец, добрый молодец, что назади и что впереди деется?



Посмотрел купец и сказывает:



- Назади пожар виднеется, впереди цветы цветут.



- То медное царство горит, а цветы цветут в серебряном царстве у моей средней сестры. Как будем у ней в гостях и станет она дары дарить, ты ничего не бери, а проси серебряный ларчик.



Прилетел орел, ударился о сырую землю и оборотился добрым молодцем.



- Ах, братец родимый, - говорит ему сестра, - отколь взялся? Где пропадал? Что так долго в гостях не бывал? Чем же тебя, друга, потчевать?



- Не меня проси, не меня угощай, родимая сестрица, я - свой человек. Проси-угощай вот доброго молодца, что меня три года и поил и кормил, с голоду не уморил.



Посадила она их за столы дубовые, за скатерти браные, угостила-употчевала и повела в кладовые:



- Вот злато, и серебро, и каменья самоцветные; бери, купец, что душа пожелает.



- Не надобно мне ни злата, ни серебра, ни каменья самоцветного, подари один серебряный ларчик.



- Нет, добрый молодец, не тот кусок хватаешь! Неровен час - подавишься!



Осердился брат-орел, оборотился птицею, подхватил купца и полетел прочь.



- Братец, родимый, воротись! Не постою и за ларчик!



- Опоздала, сестра.



Опять летит орел по поднебесью.



- Посмотри, купец, добрый молодец, что назади и что впереди?



- Назади пожар горит, впереди цветы цветут.



- То горит серебряное царство, а цветы цветут - в золотом, у моей меньшой сестры. Как будем у ней в гостях и станет она дары дарить, ты ничего не бери, а проси золотой ларчик.



Прилетел орел к золотому царству и оборотился добрым молодцем.



- Ах, братец родненький, - говорит сестра, - отколь взялся? Где пропадал? Что так долго в гостях не бывал? Ну, чем же велишь себя потчевать?



- Не меня проси, не меня угощай, я - свой человек. Проси-угощай вот этого купца, доброго молодца: он меня три года поил и кормил, с голоду не уморил.



Посадила она их за столы дубовые, за скатерти браные, угостила-употчевала; повела купца в кладовые, дарит его златом и серебром, и каменьями самоцветными.



- Ничего мне не надобно; только подари золотой ларчик.



- Бери себе на счастье. Ведь ты моего брата три года поил и кормил, с голоду не уморил; а ради брата ничего мне не жалко.



Вот пожил, попировал купец в золотом царстве; пришло время расставаться, в путь-дорогу отправляться.



- Прощай, - говорит ему орел, - не поминай лихом, да смотри - не отмыкай ларчика, пока домой не воротишься.



Пошел купец домой; долго ли, коротко ли шел он, приустал, и захотелось ему отдохнуть. Остановился на чужом лугу, на земле царя Некрещеного Лба, смотрел, смотрел на золотой ларчик, не вытерпел и отомкнул. Только отпер - откуда ни возьмись: раскинулся перед ним большой дворец, весь изукрашенный, появились слуги многие:



- Что угодно? Чего надобно?



Купец, добрый молодец, наелся, напился и спать повалился. Увидал царь Некрещеный Лоб, что стоит на его земле большой дворец, и посылает послов:



- Подите разузнайте, что за невежа такой проявился, без спросу на моей земле дворец выстроил? Чтоб сейчас убирался вон подобру-поздорову!



Как пришло к купцу такое грозное слово, стал он думать да гадать, как бы собрать дворец в ларчик по-прежнему; думал-думал, - нет, ничего не поделаешь.



- Рад бы убираться, - говорит он послам, - да как, и сам не придумаю.



Послы воротились и донесли про все царю Некрещеному Лбу.



- Пусть отдаст мне то, чего дома не ведает, - соберу ему дворец в золотой ларчик.



Делать нечего, пообещал купец с клятвою отдать то, чего дома не ведает, а царь Некрещеный Лоб тотчас собрал дворец в золотой ларчик. Взял купец золотой ларчик и пустился в дорогу.



Долго ли, коротко ли, приходит домой; встречает его купчиха:



- Здравствуй, свет! Где был-пропадал?



- Ну, где был - там теперь нету меня.



- А нам господь без тебя сынка даровал.



"Вот я чего дома не ведал", - думает купец и крепко приуныл, пригорюнился.



- Что с тобой? Али дому не рад? - пристает купчиха.



- Не то, - говорит купец и тут же рассказал ей про все, что с ним было.



Погоревали они, поплакали, да не век же и плакать. Раскрыл купец свой золотой ларчик, и раскинулся перед ним большой дворец, хитро изукрашенный, и стал он с женою и сыном жить в нем, поживать, добра наживать.



(окончание следует).


Прикрепленное изображение (вес файла 269.9 Кб)
2123492009022710.jpg
Дата сообщения: 15.07.2009 18:09 [#] [@]

Сказка о Василисе Премудрой



(окончание)





Прошло лет с десяток и побольше того; вырос купеческий сын, поумнел, похорошел и стал молодец молодцом.



Раз поутру встал он невесело и говорит отцу:



- Батюшка! Снился мне нынешней ночью царь Некрещеный Лоб, приказывал к себе приходить: давно-де жду, пора и честь знать.



Прослезились отец с матерью, дали ему свое родительское благословение и отпустили на чужую сторону.



Идет он дорогою, идет широкою, идет полями чистыми, степями раздольными и приходит в дремучий лес. Пусто кругом, не видать души человеческой; только стоит небольшая избушка одна-одинехонька, к лесу передом, к Ивану, гостиному сыну, задом.



- Избушка, избушка, - говорит он, - повернись к лесу задом, а ко мне передом!



Избушка послушалась и повернулась к лесу задом, к нему передом. Вошел в избушку Иван, гостиный сын, а там лежит баба-яга, костяная нога. Увидала его баба-яга и говорит:



- Доселева русского духу слыхом было не слыхать, видом не видать, а ныне русский дух воочью проявляется. Отколь идешь, добрый молодец, и куда путь держишь?



- Эх ты, старая ведьма! Не накормила, не напоила прохожего Человека, да уж вестей спрашиваешь.



Баба-яга поставила на стол напитки и наедки разные, накормила его и спать уложила, а поутру ранехонько будит и давай расспрашивать. Иван, гостиный сын, рассказал ей всю подноготную и просит:



- Научи, бабушка, как до царя Некрещеного Лба дойти.



- Ну, хорошо, что ты ко мне зашел, а то не бывать бы тебе живому: царь Некрещеный Лоб крепко на тебя сердит, что долго к нему не являлся. Послушай же, ступай по этой тропинке и дойдешь до пруда, спрячься за дерево и выжидай время: прилетят туда три голубицы - красные девицы, дочери царские; отвяжут свои крылышки, поснимают платья и станут в пруду плескаться. У одной крылышки будут пестренькие; вот ты улучи минуточку и захвати их к себе и до тех пор не отдавай, пока не согласится она пойти за тебя замуж. Тогда все хорошо будет.



Попрощался Иван, гостиный сын, с бабою-ягою и пошел по указанной тропинке.



Шел-шел, увидал пруд и спрятался за густое дерево. Немного спустя прилетели три голубицы, одна с пестрыми крылышками, ударились оземь и обернулись красными девицами; сняли свои крылышки, сняли свое платье и начали купаться. А Иван, гостиный сын, держит ухо остро, подполз потихоньку и утащил пестрые крылышки. Смотрит: что-то будет? Выкупались красные девицы, вышли из воды; две тотчас же нарядились, прицепили свои крылышки, обернулись голубицами и улетели, а третья осталась пропажи искать. Ищет, сама приговаривает:



- Скажи, отзовись, кто взял мои крылышки; если старый старичок - будь мне батюшкой, если средних лет - милым дядюшкой, если добрый молодец - пойду за него замуж.



Иван, гостиный сын, вышел из-за дерева:



- Вот твои крылышки!



- Ну, скажи теперь, добрый молодец, нареченный муж, какого ты роду-племени и куда путь держишь?



- Я Иван, гостиный сын, а путь держу к твоему батюшке, царю Некрещеному Лбу.



- А меня зовут Василиса Премудрая.



А была Василиса Премудрая любимая дочь у царя: и умом и красотой взяла. Указала она своему жениху дорогу к царю Некрещеному Лбу, вспорхнула голубицею и полетела вслед за сестрами.



Пришел Иван, гостиный сын, к царю Некрещеному Лбу; заставил его царь на кухне служить, дрова рубить, воду таскать. Невзлюбил его повар Чумичка, стал на него царю наговаривать:



- Ваше царское величество! Иван, гостиный сын, похваляется, может он за единую ночь вырубить большой дремучий лес, бревна кучи скласть, коренья повыкопать, а землю вспахать и засеять пшеницею, ту пшеницу сжать, смолотить и в муку смолоть; из той муки пирогов напечь, вашему величеству на завтрак поднесть.



- Хорошо, - говорит царь, - позвать его ко мне!



Явился Иван, гостиный сын.



- Что ты там похваляешься, что за единую ночь можешь вырубить дремучий лес, землю вспахать - словно поле чистое, и засеять пшеницею; ту пшеницу сжать, смолотить и в муку обратить; из той муки пирогов напечь, мне на завтрак поднесть. Смотри же, чтоб к утру все было готово.



Сколько ни отпирался Иван, гостиный сын, ничего не помогло; приказ дан - надо исполнять. Идет он от царя и буйную голову свою повесил с горя. Увидала его царская дочь, Василиса Премудрая, и спрашивает:



- Что так пригорюнился?



- Что тебе и говорить? Ведь ты моему горю не пособишь!



- Почем знать, может и пособлю.



Рассказал ей Иван, гостиный сын, какую службу приказал ему царь Некрещеный Лоб.



- Ну, это что за служба! Это - службишка, служба будет впереди. Ступай спать ложись; утро вечера мудренее, к утру все будет сделано.



Ровно в полночь вышла Василиса Премудрая на красное крыльцо, закричала зычным голосом - и в минуту собрались со всех сторон работники: видимо-невидимо их. Кто деревья валит, кто коренья копает, а кто землю пашет, в одном месте сеют, а в другом уже жнут и молотят. Пошла пыль столбом, а к рассвету уж зерно смолото и пироги напечены. Понес Иван, гостиный сын, пироги на завтрак царю Некрещеному Лбу.



- Молодец, - сказал царь и велел наградить его из своей царской казны.



Повар Чумичка пуще прежнего озлобился на Ивана, гостиного сына, стал опять наговаривать:



- Ваше царское величество, Иван, гостиный сын, похваляется, что может за единую ночь сделать такой корабль, что будет летать по поднебесью.



- Хорошо, позвать его сюда!



Позвали Ивана, гостиного сына.



- Что ты слугам моим похваляешься, что можешь за единую ночь сделать чудесный корабль и тот корабль будет летать по поднебесью, а мне ничего не сказываешь. Смотри же у меня, чтоб к утру все поспело.



Иван, гостиный сын, повесил с горя свою буйную голову ниже могучих плеч, идет от царя сам не свой. Увидала его Василиса Премудрая:



- О чем пригорюнился, о чем запечалился?



- Как мне не печалиться? Приказал царь Некрещеный Лоб построить за единую ночь корабль-самолет.



- Это что за служба! Это - службишка, служба будет впереди.



Ступай спать ложись; утро вечера мудренее, к утру все будет сделано.



В полночь вышла Василиса Премудрая на красное крыльцо, закричала зычным голосом - и в минуту сбежались со всех сторон плотники. Принялись топорами постукивать, живо работа кипит, к утру совсем готова.



- Молодец, - сказал царь Ивану, гостиному сыну, - поедем теперь кататься.



Сели они вдвоем да третьего прихватили с собой, повара Чумичку, и полетели по поднебесью. Пролетают они над звериным двором; нагнулся повар вниз посмотреть, а Иван, гостиный сын, тем временем взял и столкнул его с корабля. Лютые звери тотчас разорвали его на мелкие части.



- Ах, - кричит Иван, гостиный сын, - Чумичка свалился!



- Черт с ним, - сказал царь Некрещеный Лоб, - собаке собачья и смерть!



Воротились во дворец.



- Хитер ты, Иван, гостиный сын, - говорит царь, - вот тебе третья задача: объезди мне неезжалого жеребца, чтоб мог под верхом ходить. Объездишь жеребца - отдам за тебя замуж дочь мою.



"Ну, эта работа легкая", - думает Иван, гостиный сын; идет от царя, сам усмехается.



Увидала его Василиса Премудрая, расспросила про все и говорит: - Неумен ты, Иван, гостиный сын. Теперь задана тебе служба трудная, работа нелегкая; ведь жеребцом-то будет сам царь Некрещеный Лоб. Понесет он тебя по поднебесью выше лесу стоячего, ниже облака ходячего и размычит все твои косточки по чистому полю. Ступай поскорей к кузнецам, закажи, чтоб сделали тебе железный молот пуда в три; а как сядешь на жеребца, покрепче держись да железным молотом по голове осаживай.



На другой день вывели конюхи жеребца неезжалого: еле держат его. Храпит, рвется, на дыбы становится. Только сел на него Иван, гостиный сын, поднялся жеребец выше лесу стоячего, ниже облака ходячего и полетел по поднебесью быстрей сильного ветра. А ездок крепко держится да все молотом по голове его осаживает. Выбился жеребец из сил и опустился на сырую землю. Иван, гостиный сын, отдал жеребца конюхам, а сам отдохнул и пошел во дворец. Встречает его царь Некрещеный Лоб с завязанной головой.



- Объездил коня, ваше величество.



- Хорошо, приходи завтра невесту выбирать, а нынче у меня голова болит.



Поутру говорит Ивану, гостиному сыну, Василиса Премудрая:



- Нас у батюшки три сестры; обернет он нас кобылицами и заставит тебя невесту выбирать. Смотри-примечай: на моей уздечке одна блесточка потускнеет. Потом выпустит нас голубицами; сестры будут потихоньку гречиху клевать, а я нет-нет, да взмахну крылышком. В третий раз выведет нас девицами - одна в одну и лицом, и ростом, и волосом; я нарочно платочком махну, по тому меня узнавай.



Как сказано, вывел царь Некрещеный Лоб трех кобылиц - одна в одну, и поставил в ряд.



- Выбирай за себя любую.



Иван, гостиный сын, зорко оглянул; видит на одной уздечке блесточка потускнела, схватил за ту уздечку и говорит:



- Вот моя невеста.



- Дурную берешь. Можно и получше выбрать.



- Ничего, мне и эта хороша.



- Выбирай в другой раз.



Выпустил царь трех голубиц - перо в перо, и насыпал им гречихи. Иван, гостиный сын, заприметил, что одна все крылышком потряхивает, схватил ее за крыло.



- Вот моя невеста!



- Не тот кус хватаешь; скоро подавишься. Выбирай в третий раз.



Вывел царь трех девиц - одна в одну и лицом, и ростом, и волосом. Иван, гостиный сын, увидел, что одна платочком махнула, схватил ее за руку.



- Вот моя невеста!



Делать было нечего, отдал за него царь Некрещеный Лоб Василису Премудрую, и сыграли свадьбу веселую.



Ни мало, ни много прошло времени, задумал Иван, гостиный сын, бежать с Василисою Премудрою в свою землю. Оседлали они коней и уехали темною ночью. Поутру хватился царь Некрещеный Лоб и послал за ними погоню.



- Припади к сырой земле, - говорит Василиса Премудрая мужу, - не услышишь ли чего.



Он припал к сырой земле, послушал и отвечает:



- Слышу конское ржание.



Василиса Премудрая сделала его огородом, а себя кочном капусты. Воротилась погоня к царю с пустыми руками.



- Ваше царское величество, не видать ничего в листом поле, только и видели один огород, а в том огороде кочан капусты.



- Поезжайте, привезите мне тот кочан капусты; ведь это они умудряются.



Опять поскакала погоня, опять Иван, гостиный сын, припал к сырой земле.



- Слышу, - говорит, - конское ржание.



Василиса Премудрая сделалась колодцем, а его оборотила ясным соколом; сидит сокол на срубе да пьет воду.



Приехала погоня к колодцу - нет дальше дороги, и поворотила назад.



- Ваше царское величество, не видать ничего в чистом поле; только и видели один колодец, из того колодца ясный сокол воду пьет.



Поскакал догонять сам царь Некрещеный Лоб.



- Припади-ка к сырой земле, не услышишь ли чего, - говорит Василиса Премудрая своему мужу.



- Ох, стучит-гремит пуще прежнего.



- То отец за нами гонится. Не знаю, не придумаю, что делать.



- Я и подавно не ведаю.



Были у Василисы Премудрой три вещицы: щетка, гребенка и полотенце; вспомнила про них и говорит:



- Есть у меня оборона от царя Некрещеного Лба.



Махнула назад щеткою - и сделался большой дремучий лес: руки не просунешь, а кругом в три года не обойдешь. Вот царь Некрещеный Лоб грыз-грыз дремучий лес, проложил себе тропочку, пробился и опять в погоню. Близко нагоняет, только рукой схватить; Василиса Премудрая махнула назад гребенкою - и сделалась большая-большая гора: не пройти, не проехать.



Царь Некрещеный Лоб копал-копал гору, проложил тропочку и опять погнался за ними. Тут Василиса Премудрая махнула назад полотенцем - и сделалось великое-великое море. Царь прискакал к морю, видит, что дорога заставлена, и поворотил домой.



Стал подходить Иван, гостиный сын, с Василисою Премудрою к своей земле и сказывает ей:



- Я вперед пойду, извещу о тебе отца с матерью, а ты меня здесь подожди.



- Смотри же, - говорит ему Василиса Премудрая, - как придешь домой, со всеми целуйся, не целуйся только с своей крестной матерью, а то меня позабудешь.



Иван, гостиный сын, воротился домой, всех перецеловал на радостях, поцеловал и крестную мать, да и забыл про Василису Премудрую. Стоит она, бедная, на дороге, дожидается; ждала-ждала - не идет за ней Иван, гостиный сын; пошла в город и нанялась в работницы к одной старушке. А Иван, гостиный сын, задумал жениться, сосватал себе невесту и затеял пир на весь мир.



Василиса Премудрая узнала про то, нарядилась нищенкой и пошла на купеческий двор просить милостыньку.



- Погоди, - говорит купчиха, - я тебе маленький пирожок испеку; от большого резать не стану.



- И за то спасибо, матушка.



Только большой пирог пригорел, а маленький хорош вышел. Купчиха отдала ей горелый пирог, а маленький на стол подала. Разрезали тот пирожок - и тотчас вылетели из него два голубя.



- Поцелуй меня, - говорит голубь голубке.



- Нет, ты меня позабудешь, как забыл Иван, гостиный сын, Василису Премудрую.



И в другой и в третий раз говорит голубь голубке:



- Поцелуй меня!



- Нет, ты меня позабудешь, как забыл Иван, гостиный сын, Василису Премудрую.



Опомнился Иван, гостиный сын, узнал, кто такая нищенка, и говорит отцу, матери и гостям:



- Вот моя жена!



- Ну, коли у тебя есть жена, так и живи с нею.



Новую невесту богато одарили и домой отпустили, а Иван, гостиный сын, с Василисою Премудрой стали жить-поживать да добра наживать, лиха избывать.


Прикрепленное изображение (вес файла 47.3 Кб)
typesa01.jpg
Дата сообщения: 15.07.2009 18:12 [#] [@]

А. Шманкевич.



Колька-теоретик.





Мы застряли на своём катере с подвесным мотором н лимане. Если бы не шкипер-механик Середа, мы ещё и заблудились бы в непролазных камышовых джунглях. Но мы не заблудились. Середа отлично знал лиманы и уверенно вёл катерок по самой короткой дороге, иногда направляя нос катера, как нам казалось, прямо в стену камышовых зарослей. И в стене неизменно оказывался узкий проход, такой маленький, что нам приходилось глушить мотор и проталкивать наше судёнышко шестами, а иногда и на руках перетаскивать в следующий лиман.



По расчётам Середы, часа в три пополудни мы должны были войти в ерик, по которому в лиман поступает пресная вода. Но, будучи отличным шкипером, Середа был плохим механиком. Он только накануне постиг заводку и остановку мотора, ну, и, разумеется, способ управления катером при помощи мотора. Мы тоже понимали в подвесных моторах не больше Середы, даже меньше: мы не могли ни останавливать, ни заводить мотор. Мы – это я и студент-практикант рыбхоза ихтиолог Валентин – составляли команду катера и по совместительству были его пассажирами. Колька, сынишка Середы, был никто. В его обязанности входило всего-навсего глазеть по сторонам, не соваться куда не просят, не давать советов по ремонту подвесных лодочных моторов и управлению катером, не вываливаться за борт.



Мотор остановился на самой середине Золотого лимана, остановился не сразу, а солидно чихнув несколько раз, точно подхватил насморк. И, сколько потом не чертыхался Середа, мотор не издал ни звука. Из почти живого существа, так деловито рокотавшего над лиманными просторами, он сразу превратился в немой металлический труп.



Колька подал первый совет:



- Подача засорилась… Жиклёр надо продуть.



Мы с Валентином посмотрели на Середу, как бы спрашивая его мнения насчёт жиклёра. Шкипер, в свою очередь покосился на сына.



- Чего мелешь?.. «Жиклёр»!.. Нахватался всяких названий! – проворчал он. – А ты знаешь, где он, тот жиклёр помещается?



- Ну не знаю… Так что? А продувать надо, когда мотор начинает барахлить. Это точно. Кабы ты не отгонял меня от мотора, так мы не торчали бы здесь.



- «Кабы… кабы»! – передразнил шкипер сынишку. – Кабы не отгонял, так ты бы из одного мотора сделал два да ещё и паровую мельницу в придачу…



Нам стало ясно, что у отца с сыном спор этот давнишний и, кажется, безнадёжный. Однако что-то надо было делать, и мы принялись всей командой искать в моторе злополучный жиклёр. Из мужского самолюбия мы не произносили слово «жиклёр», делали вид, что просто ищем причину остановки мотора, но на самом деле все мы старались найти именно жиклёр. Середа искал, не переставая ворчать на сына:



- Механик нашёлся! Читать-писать как следует не научился, а туда же - «жиклёр»! Таблицу умножения никак не может запомнить, а «жиклёр», «подача», «карбюратор» так и сыплются у него с языка! Целыми днями у мастерских вертится. Хорошо, что у них там начальство строгое и на порог ихнего брата не пускает, а то полмастерских растащили бы по винтикам.



В ответ Колька только усмехался да пожимал плечами, как человек, сознающий своё превосходство и не желающий спорить. Валентин сделал очень дельное предложение: отвинчивать и окручивать всё, что можно отвинтить и открутить.



- А потом что? – спросил Середа.



- Снова всё прикрутим и привинтим. А каждое отверстие будем тщательно продувать. Если этот самый жиклёр подувают, следовательно, это должно быть отверстие…



- Ясно, отверстие, - вставил Колька. – Дырка.



Теперь мы знаем, что такое жиклёр, и почему его надо подувать, а тогда…



«Дырок» в моторе оказалось великое множество. Отвинтишь болт – дырка, отвернёшь шуруп – снова отверстие. И каждое отверстие мы старательно продували, иногда сгибаясь в четыре погибели, чтобы дотянуться до него губами. После каждого такого продувания Колька обязательно делал вывод:



- Какой же это жиклёр? Жиклёр совсем не такой бывает…



Под конец он вспомнил, что жиклёр обязательно должен быть при карбюраторе. После этого нам оставалось найти карбюратор – и мы были бы спасены…



И, представьте, мы его нашли. Нашли путём сложных логических умозаключений. Нашли и отделили от костяка мотора, отделили и разобрали на все составные части, продули все отверстия, собрали и привинтили на старое место. Мотор не завёлся.



- И не заведётся! – уверенно сказал Колька. – Кабы все винтики в него завинтили, тогда, может, и завёлся бы…



Мы все застыли, предчувствуя недоброе.



- Почему ты решил, что мы не все завинтили? – робко спросил Валентин.



- Потому, что один в воду упал, - спокойно пояснил Колька.



- Когда упал? – спросили мы хором.



- Да когда я в нём дырочку продувал. Он маленький был. Выскочил у меня из губов – и в воду.



Первым из нас обрёл дар речи Валентин.



- Не из «губов», а из «губ» надо говорить, - сказал он и принялся стаскивать с себя одежду: кому же, как не ихтиологу, надо было отправляться в подводное царство на поиски винтика с дырочкой.



Сначала Валентин плавал у самого дна, как человек-амфибия, стараясь не замутить воды. Оказывается, он умел не закрывать в воде глаза, отчего Колька пришёл в восторг. Но такие поиски не привели к желаемым результатам, как ни просматривал Валентин все подводные окрестности вкруг лодки. Тогда он потребовал ведро, стал наполнять его илом и подавать нам. А мы промывали этот ил. Промывали так старательно, как не промывают, вероятно, породу золотоискатели. Колька охотно подавал советы:



- Ты совсем не там ищешь. Вот здесь надо искать…



Валентин принимался наполнять ведро на новом месте, но после двух-трёх десятков вёдер Колька показывал на другое место, и всё приходилось начинать сначала. И каждый раз Середа-старший обещал младшему «оборвать уши за проказы». Колька относился к этому спокойно, отлично зная, что никакая опасность его оттопыренным ушам не грозит.



- Механизатор! – продолжал распекать старший. – Все вы такие! Семён твой тоже хорош! «Не волнуйтесь, товарищ Середа, всё будет в порядке!.. Я так отрегулировал мотор, что его малый ребёнок заведёт…» Вот и послушался я, нацепил эту бандуру на корму, как себе на шею!



К тому времени, когда, по расчётам шкипера, мы должны были уже войти в ерик, в нашем ведре что-то легонько звякнуло. Это что-то и было тем самым жиклёром, который, по мнению Середы-младшего, следовало продувать при каждой остановке мотора.



Но вскоре выяснилось, что продувать надо не только жиклёры, но и свечи. Мы водворили жиклёр на положенное место, но мотор не заводился, как и без жиклёра. Тут вот Колька и сказал, что надо «продуть свечу», а ещё лучше «прожечь» её и «проверить искру на массу»… К счастью, механик Семён успел вчера показать нашему шкиперу, где помещается свеча и как её «продувать». Надо было просто вывернуть свечу и провернуть мотор без неё несколько раз. Что касается проверки искры на массу, тут без Колькиного руководства не обошлось.



- Надо приложить свечу к мотору и дёрнуть заводилку, - сказал он авторитетно.



Мы так и сделали. Валентин приложил свечу к мотору, а я дёрнул что было силы заводилку. Валентин так после этого подскочил, точно я не за рукоятку заводилки дёрнул, а его самого за волосы.



- Что, током ударило? – радостно спросил Колька. – Раз ударило, то с искрой всё в порядке. Зажигание работает.



Итак, всё работало. Зажигание работало. Подача горючего работала. Не работал только мотор. Что нам было делать? Не развинчивать же его заново! Решено было использовать последнее в нашем положении средство: продвигаться на вёслах…



До самой темноты гребли мы, толкались шестами и дружно били себя ладонями по шее и щекам, отбиваясь от комаров: с темнотой они насели на нас силами нескольких дивизий, если не армий. Этим воспользовался Колька. Он добрался наконец до мотора. А тот как будто только этого и ждал. Мы даже перепугались все, когда он зарокотал в тишине сумерек. Я бросился на корму и крикнул Кольке:



- Это ты его завёл?



- Он сам завёлся, - испуганно крикнул в ответ Колька. – Я только немножко покрутил вот эту штучку и дёрнул заводилку!



Теперь, когда у меня есть собственный подвесной мотор и я знаю его до последнего винтика, мне смешно вспоминать о всех наших злоключениях на лимане. Знаете, от какой чепухи не заводился мотор? Из-за того, что от тряски завинтился воздушный вентилёк на бачке с горючим! Стоило Кольке дотронуться до него, открыть доступ воздуха в бачок, и пожалуйста – мотор завёлся с пол-оборота…



Что мне хочется сказать в конце этого рассказа? А вот что:



«Товарищ Середа! Товарищи строгие начальники! Не гоните вы Кольку и его друзей от моторов, от ворот мастерских! Чем скорее в наш век техники придёт Колька от теории к практике, тем будет лучше».


Прикрепленное изображение (вес файла 145.1 Кб)
3def490547fbd27d341a71ab080d6952.jpg
Дата сообщения: 16.07.2009 21:22 [#] [@]

Казис Сая



СКАЗКА О ДВУХ КОРОЛЯХ



(из книги «Эй, прячьтесь!»)





Жил-был однажды в некоем государстве король. Было у него кресло, которое все называли троном, железная шапка, которую все называли короной, черная лошадь, которую все называли вороным конем, рыжая борода и все такое прочее.



Король был злющий, сердился, что трон скрипит, бесился, что корона тяжела, гневался, что конь великоват, а сам он маловат… Пока вскарабкаешься в седло, где-то что-то непременно хрустнет… Поэтому король завел телегу, которую, конечно, велел называть каретой, нанял кучера и, поглаживая бороду, стал разъезжать по своему королевству.



Собрался как-то король в гости. Дело было летом, на дорогах – пыль столбом. Король ворчал, потому что от пыли побелели корона, борода и все такое прочее. Вдруг лошадь понесла, кучер закричал: «Тпру, тпру!», но та мчалась вскачь, пока телега не задела за государственный столб и не опрокинулась. Самодержец шмякнулся в канаву, корона куда-то укатилась. Кучер кое-как поставил опять на колеса опрокинутую телегу и трясется – ноги дрожат, руки дрожат и все такое прочее…



«Ах ты, такой-сякой да этакий! – крикнул король, отобрав у кучера кнут. – Коня удержать не можешь!..»



«Да понесла, ваше величество… Какая-то муха залетела ей в ухо…»



Но король не слушал оправданий. Отхлестал кнутом кучера, велел выпрячь коня, самому встать в оглобли и везти себя домой – в мятой короне да с лохматой бородой в гости ведь не явишься. И пока кучер тащил, король кричал: «Ну-у!» и знай щелкал кнутом у него над головой.



Под вечер усталый кучер пришел к себе домой. Смотрит: миска с кашей под подушкой, а жена расстелила на столе шелковый платок, побросала в утюг горячих углей и гладит наряды. Увидев мужа, утюг – в сторону, на стол – кашу, ложку и все такое прочее: «Милости просим, муженек, угощайся».



Кучер положил на подоконник трубку, попробовал, а каша-то подгорела! Не шкварками, не ячменным зерном, а паленой шерстью отдает…



«Это еще что? – говорит кучер. – Свинья и то такое жрать не станет».



«Не сердись, – просит жена. – Куры в огород забрались, пока их выгнала, каша и пригорела. Думала, ты не разберешь».



«Ах, вот как? Не разберу!..» – Кучер выбросил миску с кашей в окошко, поддел ногой стул, стул опрокинул горшок, горшок разбился, а хозяйка выбежала во двор за тряпкой, чтоб вытереть разлившееся молоко.



Кучер схватил с подоконника трубку, не знаю, нарочно или нечаянно сыпанул на платок искры, выругался по-извозчичьи и повалился на кровать спать.



Хозяйка между тем смотрит: у изгороди кашу пес уплетает. Думал бедняга – ему за верную службу такой вкусный обед выдали, потому, завидев хозяйку, подбежал к ней и хотел лизнуть, если не в щеку, то хоть в локоть.



«Пошел!» – крикнула на него хозяйка да еще ногой поддала.



Пес, заскулив, перекувырнулся и, поджав хвост, улепетнул под куст смородины. А там как раз отдыхал петух, до самого гребня утонув в пыли.



«Вон! Тут мое место!» – пролаял пес и цапнул петуха за хвост. Тот, кукарекнув, бросился в сторону, но три самых красивых его пера так и остались в собачьей пасти.



«Как я в таком виде курам покажусь?» – заохал петух, бочком пробираясь вдоль забора и боясь на открытое место выйти… И тут он видит…



Добрый кот. Сидит, настроение чудесное, только что сытно отобедал, аккуратно усы расчесал. Сидит и улыбается, думает, что бы это приятное петуху сказать. А тот как заорет:



«И ты еще надо мной издеваешься!» – Да как долбанет клювом кота, тот едва не ослеп, бедняжка.



Кот ужас до чего рассердился, хорошенько наточил когти об опрокинутую корзину и решил: «Ну погоди!.. Раз он со мной так, пойду сейчас и, кого ни встречу, задеру. Курицу – так курицу, свинью – так свинью, и все такое прочее…» Идет по двору, идет по полю и знай рыскает глазами, кого бы задрать, на ком бы злость сорвать…



У самого леса, в зарослях вереска, шуршит мышь-полевка: сама такая серенькая, а по спине – коричневая полоска. Кот присел, подкрался поближе и увидел еще троих мышат, таких юных и неопытных, что они пищали от восторга при виде каждого цветка и букашки.



Кот еще плотнее прижался к земле и ждет, чтоб мышонок вылез из вереска на мох, а то о колючий вереск еще глаза себе выколешь да усы поломаешь.



Вскоре на серебристый мох с жужжанием опустился шмель, усталый, сладко пахнущий медом. «Ух ты!» – завизжал мышонок и бросился посмотреть на шмеля вблизи. Кот – прыг-скок, цап-царап! – и мышонок готов!.. Придушил и оставил на съедение муравьям или воронам. Сам-то он был только зол, а не голоден, и собирался еще задушить зайчонка, куропатку и все такое прочее…



Мышата плакали, а старая мышь сердито отчитала их – чтоб впредь они – такие-сякие да этакие глядели в оба. Потом велела утереть слезы, отвела к гнезду шмелей и сказала:



«Ешьте тут все, что только найдете – детву, мед, а я вас постерегу».



Слетелись шмели-няни и стали умолять мышь, чтобы она пожалела их, чтоб оставила хоть немножко меда, который они с таким трудом добыли, по капельке на самом краю света набрали!



«Нет в мире жалости, – заявила им мышь. – Если не верите, спросите у кота».



Но вернемся к нашим шмелям. Одни, не найдя больше родного гнезда, бросились в озеро и утопились, а другие с жалобным жужжанием полетели искать справедливости.



А один шмель, за слезами и пылью не разбирая дороги, летел-летел и угодил прямо в ухо лошади. Гнедая понеслась вскачь через девять гор да девять долин, пока не зацепилось колесо и не опрокинулась телега.



А это была карета и ехал в ней король в гости. Карета бац, король шмяк, а золотая корона – тр-р-р – в канаву.



Это был уже другой король… Покряхтывая да поскрипывая, он встал и сказал:



«Однако удачно мы опрокинулись! Карета цела, руки-ноги целы, но куда мою корону черт уволок?»



«Вот она, – сказал перепуганный кучер, обтирая поло» сермяги пыльную корону. – Не казните, ваше величество…»



«Велика печаль!» – ответил король, сели они в карету и покатили дальше.



Вечером возвращается кучер домой, смотрит – жена шелковый платок гладит.



«Да брось ты его! – говорит муж. – Будто не видишь, что платок с подпалиной. Если вкусно накормишь, куплю тебе новый – с золотой бахромой, в серебряных лилиях».



Жена подняла подушку, поставила дымящуюся миску на стол и говорит:



«Сойдет и этот платок без серебряных лилий, каша-то у меня малость подгорела».



Кучер попробовал – правда… подгорела каша. Жена виновато смотрит и говорит:



«Ты не сердись… куры огурцы поклевали – пока их с огорода выгоняла, каша и подгорела».



«Велика печаль!.. – по-королевски ответил кучер. – Вынеси-ка эту кашу собаке и радуйся, что изба наша не сгорела».



Жена унесла кашу во двор, а муж в это время вытащил из кармана сермяги новый платок в серебряных лилиях да с золотой бахромой и расстелил вместо старого на столе. Вот обрадуется жена, когда увидит…



Увидел пес хозяйку с кашей, так обрадовался, что бросился к хозяйке и миску из рук выбил. Глиняная миска – шмяк! – и нет ее, разлетелась, а привезли-то ее из самого Вильнюса, с большой ярмарки.



Пес перетрухнул, хвост поджал, даже присел в ожидании заслуженной кары. Но хозяйка только потрепала его за бархатное ухо и говорит:



«Да ешь ты, не бойся… Велика печаль… Не вор украл, сама разбилась».



Каши было много, и пес позвал петуха, петух кликнул кур. Все угощались, зобы набили, еще и воробьям досталось.



Пес позвал кота, но тот отказался есть вместе с собакой из одной да еще расколотой миски. Кот видел, что хозяйка в добром настроении, подбежал к ней и, поставив хвост трубой, проводил ее в избу.



Этот шельмец знал за собой грешок, потому что не раз уже забирался в чулан и отъедал по кусочку копченой колбасы. Раньше или позже воровство это должно было открыться.



И открылось. Увидев новый платок, хозяйка даже взвизгнула от радости. Обняла мужа, расцеловала и говорит:



«У меня еще круг колбасы припрятан. А ты голоден. Сейчас принесу и угощу!»



Кот почуял, что его дело плохо – забрался за печку, глаза закрыл и мурлычет: «Мур-р» да «мур-р» – и так ласково, так нежно, как только умеет.



Возвращается хозяйка с обгрызанной колбасой и говорит:



«Вот ворюга кот… Видишь, что натворил! Где же он спрятался? Сейчас я ему…»



«Велика печаль… – снова сказал кучер. – Отрежь» обгрызанный конец и брось ему. И нам хватит».



Тот кот до того был взволнован, что… в один прекрасный день вышел прогуляться, нечаянно наступил мышке на хвост и вежливо сказал: «Виноват, сударыня!»



«Пожалуйста, – ответила мышь. – Как приятно, что хоть изредка встречаются благовоспитанные прохожие».



Потом созвала своих детей, детей своих детей и детей детей своих детей и сказала им следующее:



«Благовоспитанная и цивилизованная мышь, дорогие дети, никогда не будет разорять гнездо шмелей, как бы сладко оно ни пахло клевером, чебрецом, вереском и всем таким прочим… Слушайте и зарубите на хвостах: чем больше шмелей, тем больше клевера, чем больше клевера, тем больше коров, чем больше коров, тем больше молока, чем больше молока, тем вежливее коты, чем вежливее коты, тем спокойнее нам живется. Ясно?»







Мультик:




Прикрепленное изображение (вес файла 62.8 Кб)
pro_shmeley_i_koroley_avi_image3.jpg
Дата сообщения: 18.07.2009 02:17 [#] [@]

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ



20 июля - Международный день шахмат



Я. И. Перельман



Легенда о шахматной доске.



(из книги «Живая математика»)





Шахматы — одна из самых древних игр. Она существует уже многие века, и неудивительно, что с нею связаны различные предания, правдивость которых, за давностью времени, невозможно проверить.



Одну из подобных легенд я и хочу рассказать. Чтобы понять ее, не нужно вовсе уметь играть в шахматы: достаточно знать, что игра происходит на доске, разграфленной на 64 клетки (попеременно черные и белые).





1.





Шахматная игра была придумана в Индии, и когда индусский царь Шерам познакомился с нею, он был восхищен ее остроумием и разнообразием возможных в ней положений.



Узнав, что она изобретена одним из его подданных, царь приказал его позвать, чтобы лично наградить за удачную выдумку.



Изобретатель, его звали Сета, явился к трону повелителя. Это был скромно одетый ученый, получавший средства к жизни от своих учеников.



— Я желаю достойно вознаградить тебя, Сета, за прекрасную игру, которую ты придумал,— сказал царь.



Мудрец поклонился.



— Я достаточно богат, чтобы исполнить самое смелое твое пожелание,— продолжал царь.— Назови награду, которая тебя удовлетворит, и ты получишь ее.



Сета молчал.



— Не робей,— ободрил его царь.— Выскажи свое желание. Я не пожалею ничего, чтобы исполнить его.



— Велика доброта твоя, повелитель. Но дай срок обдумать ответ. Завтра, по зрелом размышлении, я сообщу тебе мою просьбу.



Когда на другой день Сета снова явился к ступеням трона, он удивил царя беспримерной скромностью своей просьбы.



— Повелитель,— сказал Сета,— прикажи выдать мне за первую клетку шахматной доски одно пшеничное зерно.



— Простое пшеничное зерно? — изумился царь.



— Да, повелитель. За вторую клетку прикажи выдать 2 зерна, за третью 4, за четвертую — 8, за пятую — 16, за шестую — 32...



— Довольно,— с раздражением прервал его царь.— Ты получишь свои зерна за все 64 клетки доски, согласно твоему желанию: за каждую вдвое больше против предыдущей. Но знай, что просьба твоя недостойна моей щедрости. Прося такую ничтожную награду, ты непочтительно пренебрегаешь моею милостью. Поистине, как учитель, ты мог бы показать лучший пример уважения к доброте своего государя. Ступай. Слуги мои вынесут тебе твой мешок с пшеницей.



Сета улыбнулся, покинул залу и стал дожидаться у ворот дворца.





2.





За обедом царь вспомнил об изобретателе шахмат и послал узнать, унес ли уже безрассудный Сета свою жалкую награду.



— Повелитель,— был ответ,— приказание твое исполняется. Придворные математики исчисляют число следуемых зерен.



Царь нахмурился. Он не привык, чтобы повеления его исполнялись так медлительно.



Вечером, отходя ко сну, царь еще раз осведомился, давно ли Сета со своим мешком пшеницы покинул ограду дворца.



— Повелитель,— ответили ему,— математики твои трудятся без устали и надеются еще до рассвета закончить подсчет.



— Почему медлят с этим делом? — гневно воскликнул царь.— Завтра, прежде чем я проснусь, все до последнего зерна должно быть выдано Сете. Я дважды не приказываю.



Утром царю доложили, что старшина придворных математиков просит выслушать важное донесение.



Царь приказал ввести его.



— Прежде чем скажешь о твоем деле,— объявил Шерам,— я желаю услышать, выдана ли, наконец, Сете та ничтожная награда, которую он себе назначил.



— Ради этого я и осмелился явиться перед тобой в столь ранний час,— ответил старик.— Мы добросовестно исчислили все количество зерен, которое желает получить Сета. Число это так велико...



— Как бы велико оно ни было,— надменно перебил царь, житницы мои не оскудеют. Награда обещана и должна быть выдана...



— Не в твоей власти, повелитель, исполнять подобные желания. Во всех амбарах твоих нет такого числа зерен, какое потребовал Сета. Нет его и в житницах целого царства. Не найдется такого числа зерен и на всем пространстве Земли. И если желаешь непременно выдать обещанную награду, то прикажи превратить земные царства в пахотные поля, прикажи осушить моря и океаны, прикажи растопить льды и снега, покрывающие далекие северные пустыни. Пусть все пространство их сплошь будет засеяно пшеницей. И все то, что родится на этих полях, прикажи отдать Сете. Тогда он получит свою награду.



С изумлением внимал царь словам старца.



— Назови же мне это чудовищное число,— сказал он в раздумьи.



— Восемнадцать квинтильонов четыреста сорок шесть квадрильонов семьсот сорок четыре триллиона семьдесят три биллиона семьсот девять миллионов пятьсот пятьдесят одна тысяча шестьсот пятнадцать, о повелитель!


Прикрепленное изображение (вес файла 321.1 Кб)
a8611db01ae957ed3ed2b381a7f2bc8b_full.jpg
Дата сообщения: 20.07.2009 02:05 [#] [@]

Очень интересно!!!!!





Спасибо, Chanda! Rose Rose Rose Rose

Дата сообщения: 20.07.2009 13:22 [#] [@]

Matata, благодарю за внимание! Smile







Г. Х. Андерсен.



На утином дворе





Из Португалии — а кто говорит, из Испании, но это все едино — вывезли утку. Прозвали ее Португалкою. Она несла яйца, потом ее зарезали, зажарили и подали на стол — вот и вся ее история. Выводков из ее яиц тоже звали Португалками, и это кое-что да значило. Наконец из всего потомства первой Португалки осталась на утином дворе только одна утка. На этот утиный двор допускались и куры с петухом, неимоверно задиравшим нос.



— Он просто оскорбляет меня своим неистовым криком! — говорила Португалка. — Но он красив — этого у него не отнимешь, хоть и не сравнится с селезнем. Ему бы следовало быть посдержаннее, но сдержанность — это искусство, требующее высшего образования. Этим отличаются певчие птички, что гнездятся вон там, в соседском саду на липах. Как мило они поют! В их пении есть что-то такое трогательное, португальское — так я это называю. Будь у меня такая певчая птичка, я бы заменила ей мать, была бы с нею ласкова, добра! Это уж у меня в крови, в моем португальстве.



Как раз в эту минуту и свалилась с крыши певчая птичка. Она спасалась от кошки и сломала при этом крыло.



— Как это похоже на кошку, эту негодяйку! — сказала Португалка. — Я знаю ее еще по той поре, когда у меня самой были утята. И подумать только, что такой твари позволяют жить и бегать тут по крышам! Нет уж, в Португалии, я думаю, такого не увидишь!



И она принялась соболезновать бедной птахе. Соболезновали и простые утки, не португальские.



— Бедная крошка! — говорили они, подходя к ней одна за другой. — Хоть сами-то мы не из певчих, но в нас есть внутренний резонанс или что-то в этом роде. Мы это чувствуем, хоть и не говорим об этом.



— Ну так я поговорю! — сказала Португалка. — И сделаю для нее кое-что. Это прямой долг каждого! — С этими словами она подошла к корыту, зашлепала по воде крыльями и чуть не залила птичку ливнем брызг, но все это от доброго сердца. — Вот доброе дело! — сказала Португалка. — Смотрите и берите пример.



— Пип! — пискнула птаха; сломанное крыло не давало ей встряхнуться хорошенько. Но она все же понимала, что выкупали ее от доброго сердца. — Вы очень добры, сударыня! — прибавила она, но повторить душ не просила.



— Я никогда не думала о том, какой у меня нрав! — ответила Португалка. — Но знаю, что люблю всех моих ближних, кроме кошки. А уж этого от меня требовать не приходится! Она съела двух моих утят!.. Ну, будьте же теперь здесь как дома! Это можно! Сама я тоже не здешняя, что вы, конечно, заметили по моей осанке и оперению. А селезень мой здешний, не моей крови, но я не спесива!.. Если вас вообще кто-нибудь поймет здесь, на дворе, то уж, смею думать, это я!



— У нее портулакария в зобу! — сострил один маленький утенок из простых.



Остальные утки, тоже из простых, нашли это бесподобным: "портулакария" звучит ведь совсем как Португалия. Они подталкивали друг друга и крякали:



— Кряк! Вот остряк!



А потом опять занялись бедной птахой.



— Португалка мастерица поговорить! — сказали они. — У нас нет таких громких слов в клюве, но и мы принимаем в вас не меньшее участие. И если мы ничего не делаем для вас, то не кричим об этом! По-нашему, так благороднее.



— У вас прелестный голос! — сказала одна из пожилых уток. — То-то, должно быть, приятно сознавать, что радуешь многих! Я, впрочем, мало смыслю в пении, оттого и держу язык в клюве! Это лучше, чем болтать глупости, какие вам столько приходится выслушивать!



— Не надоедайте ей! — вмешалась Португалка. — Ей нужен отдых и уход. Хотите, я опять вас выкупаю, милая певунья?



— Ах нет! Позвольте мне остаться сухой! — попросила та.



— А мне только водяное леченье и помогает! — продолжала Португалка. — Развлечения тоже очень полезны! Вот скоро придут в гости соседки куры, в их числе две китаянки. Они ходят в панталончиках и очень образованны. Это подымает их в моих глазах.



Куры явились, явился и петух. Сегодня он был вежлив и не грубиянил.



— Вы настоящая певчая птица! — сказал он пташке. — Вы делаете из своего крохотного голоска все, что только можно сделать из крохотного голоска. Только надо бы иметь свисток, как у паровоза, чтобы слышно было, что ты мужчина.



Обе китаянки пришли от пташки в полный восторг: после купанья она была вся взъерошенная и напомнила им китайского цыпленка.



— Как она мила! — сказали они и вступили с нею в беседу. Говорили они шепотом, да еще и с придыханием на "п", как и положено мандаринам, говорящим на изысканном китайском языке.



— Мы ведь вашей породы! А утки, даже сама Португалка, относятся к водяным птицам, как вы, вероятно, заметили. Вы нас еще не знаете, но многие ли нас здесь знают или дают себе труд узнать? Никто, даже и среди кур никто, хотя мы и рождены для более высокого нашеста, нежели большинство! Ну да пусть! Мы мирно идем своею дорогой, хотя у нас и другие принципы: мы смотрим только на одно хорошее, говорим только о хорошем, хотя и трудно найти его там, где ничего нет! Кроме нас двух да петуха, во всем курятнике нет больше даровитых и вместе с тем честных натур. Об утином дворе и говорить нечего. Мы предостерегаем вас, милая певунья! Не верьте вон той короткохвостой утке — она коварная! А вон та, пестрая, с косым узором на крыльях, страшная спорщица, никому не дает себя переговорить, а сама всегда неправа! А вон та, жирная, обо всех отзывается дурно, а это противно нашей природе: уж лучше молчать, если нельзя сказать ничего хорошего! У одной только Португалки еще есть хоть какое-то образование, и с нею еще можно водиться, но она тоже небеспристрастна и слишком много говорит о своей Португалии.



— И чего это китаянки так расшептались! — удивлялись две утки из простых. — На нас они просто наводят скуку, мы никогда с ними не разговариваем.



Но вот явился селезень. Он принял певчую птичку за воробья.



— Ну да я особенно не разбираю, для меня все едино! — сказал он. — Она из породы шарманок, есть они — ну и ладно.



— Пусть себе говорит, не обращайте внимания! — шепнула птахе Португалка. — Зато он весьма деловой селезень, а дело ведь главное!.. Ну, а теперь я прилягу отдохнуть. Это прямой долг по отношению к самой себе, если хочешь разжиреть и быть набальзамированной яблоками и черносливом.



И она улеглась на солнышке, подмаргивая одним глазом. Улеглась она хорошо, сама была хороша, и спалось ей хорошо. Певчая птичка пригладила сломанное крыло и прилегла к своей покровительнице. Солнце здесь пригревало так славно, хорошее было местечко.



Соседские куры принялись рыться в земле. Они, в сущности, и приходили-то сюда только за кормом. Потом они стали расходиться; первыми ушли китаянки, за ними и остальные. Остроумный утенок сказал про Португалку, что старуха скоро впадет в утиное детство. Утки закрякали от смеха. "Утиное детство!" Ах, он бесподобен! Вот остряк! — Они повторяли и прежнюю его остроту: — "Портулакария!" Позабавившись, улеглись и они.



Прошел час, как вдруг на двор выплеснули кухонные отбросы. От всплеска вся спящая компания проснулась и забила крыльями. Проснулась и Португалка, перевалилась на бок и придавила певчую птичку.



— Пип! — пискнула та. — Вы наступили на меня, сударыня!



— Не путайтесь под ногами, — ответила Португалка. — Да не будьте такой неженкой. У меня тоже есть нервы, но я никогда не пищу.



— Не сердитесь! — сказала птичка. — Это у меня так вырвалось!



Но Португалка не слушала, набросившись на отбросы, и отлично пообедала. Покончив с едой, она опять улеглась. Птичка снова подошла к ней и хотела было доставить ей удовольствие песенкой:





Чу-чу-чу-чу!



Уж я не промолчу,



Я вас воспеть хочу!



Чу-чу-чу-чу!





— После обеда мне надо отдохнуть! — сказала утка. — Пора вам привыкать к здешним порядкам. Я хочу спать!



Бедная пташка совсем растерялась, она ведь хотела только услужить! А когда госпожа Португалка проснулась, пташка уже опять стояла перед ней и поднесла ей найденное зерно. Но Португалка не выспалась как следует и, разумеется, была не в духе.



— Отдайте это цыпленку! — крикнула она. — Да не стойте у меня над душой!



— Вы сердитесь на меня? — спросила пташка. — Что же я такого сделала?



— "Сделала"! — передразнила Португалка. — Выражение не из изящных, позвольте вам заметить!



— Вчера светило солнышко, — сказала пташка, — а сегодня так серо, темно... Мне так грустно!



— Вы не сильны во времяисчислении! — сказала Португалка. — День еще не кончился! Да не смотрите же так глупо!



— Теперь у вас точь-в-точь такие же злые глаза, как те, от которых я спаслась!..



— Ах бесстыдница! — сказала Португалка. — Вы что же, приравниваете меня к кошке, к хищнице? В моей крови нет ни единой капельки зла! Я приняла в вас участие, и я научу вас приличному обхождению!



Она откусила птичке голову, и та упала замертво.



— Это еще что такое! — сказала Португалка. — И этого вынести не могла! Ну, так она вообще была не жилец на свете. А я была ей как мать родная, уж я-то знаю! Что у меня, сердца нет, что ли?



Соседский петух просунул голову на двор и закричал, что твой паровоз.



— Вы хоть кого в могилу сведете своим криком! — сказала утка. — Это вы во всем виноваты! Она потеряла голову, да и я скоро свою потеряю!



— Не много же места она теперь занимает! — сказал петух.



— Говорите о ней почтительнее! — сказала Португалка. — У нее были манеры, она умела петь, у нее было высшее образование! Она была нежна и полна любви, а это приличествует животным не меньше, чем так называемым людям!



Вокруг мертвой птички собрались все утки. Утки вообще способны к сильным чувствам, будь то зависть или симпатия. Но завидовать тут было нечему, стало быть, оставалось жалеть. Пришли и куры-китаянки.



— Такой певуньи у нас больше не будет! Она была почти что китаянка! — И они всхлипывали, другие куры тоже, а утки ходили с красными глазами. — Что-что, а сердце-то у нас есть! — говорили они. — Этого уж у нас не отнимут!



— Сердце! — повторила Португалка. — Да, этого-то добра у нас здесь почти столько же, сколько в Португалии!



— Подумаем-ка лучше о том, чем бы набить зобы! — сказал селезень. — Это главное! А если и сгинула одна шарманка, что ж, их еще довольно осталось на свете.


Прикрепленное изображение (вес файла 274.9 Кб)
Max_Enten_In_Wasser_Unter_Birken.jpg
Дата сообщения: 22.07.2009 13:24 [#] [@]

О том, как на ступе в стране Тан появилась кровь



(из сборника «Рассказы собранные в Удзи»)





В давние времена в стране Тан была высокая гора. На вершине той горы стояла огромная ступа. А у подножия горы было селение, и жила там старуха лет восьмидесяти. Что ни день, взбиралась она на гору, дабы взглянуть на ступу. Путь от подножия до вершины был неблизким, да к тому же трудным и опасным, и тем не менее каждый день в любую погоду, шел ли дождь, сыпал ли снег, бушевал ли ветер, грохотал ли гром, покрывались ли склоны льдом, или наступала невыносимая летняя жара, старуха непременно приходила к ступе. Никто из селян не ведал об этом.



Однажды в знойную летнюю пору несколько юношей и ребятишек поднялись на гору и, расположившись возле ступы, наслаждались прохладой. Вдруг видят — ковыляет согбенная старуха и пот с лица отирает. Опираясь на клюку, она приблизилась к ступе и обошла ее со всех сторон.



«Видно, хочет помолиться», — решили молодые люди, однако старуха, обойдя ступу, сразу же пустилась в обратный путь. То же самое повторилось и на другой день, и на третий.



— Чего ради старуха обрекает себя на такие мучения? — недоумевали молодые люди. — Давайте спросим у нее, как только она снова сюда пожалует.



И вот, с трудом одолевая подъем, старуха в очередной раз приблизилась к ступе.



— Чего ради вы приходите сюда, старица? — спрашивают ее молодые люди. — Даже нам не так-то легко добираться сюда по такому пеклу, но зато потом мы можем насладиться прохладой. У вас же, похоже,



ничего подобного и в мыслях нет. Изо дня в день вы поднимаетесь сюда только затем, чтобы пройтись вокруг ступы. Это просто удивительно. Объясните же, в чем дело?



— Вам, юношам, — отвечала старуха, — это и впрямь должно казаться странным. Не думайте, будто я стала ходить к ступе недавно. Я делаю это уже лет семьдесят, с той поры, как вошла в разум.



— Поразительное дело. А зачем вам это нужно?



- Отец мой умер в возрасте ста двадцати лет, дед дожил до ста тридцати, а прадед — до двухсот лет с лишним. От своих предков отец узнал, а потом сообщил и мне, что существует такое предсказание: «Когда на ступе появится кровь, гора обрушится и на этом месте разверзнется морская пучина». Мой дом стоит у подножия, и если гора обрушится, я первая погибну под обломками. Потому-то, дабы успеть вовремя перебраться в безопасное место, я каждый день наведываюсь сюда и смотрю, не выступила ли на ступе кровь.



Так сказала старуха, но молодые люди приняли ее слова за пустые бредни.



— Да, и впрямь страшно, — усмехнулись они. — Вы уж предупредите нас, как только узнаете, что гора должна рухнуть.



Старуха, не чуя подвоха, отвечала:



— Конечное дело. Неужто я стану искать спасения в одиночку, не предупредив остальных?



С этими словами она отправилась восвояси.



«Вряд ли сегодня старуха снова сюда пожалует, — подумали молодые люди.— Давайте-ка ее напугаем. Вот смеху-то завтра будет, когда она даст деру отсюда!»



Молодые люди сделали у себя ранки и вымазали кровью ступу, после чего вернулись домой и со смехом объявили приятелям:



— Тут у подножия живет одна старуха. Изо дня в день поднимается она в гору, чтобы поглядеть на ступу. Странное дело, подумали мы и спросили, зачем ей это надобно. Она объяснила — так, мол, и так, вот мы и затеяли ее напугать и намазали ступу кровью. Это же надо такое придумать — гора, дескать, рухнет!



Приятели пересказали это своим знакомым, и все вокруг потешались над «глупой» старухой.



На следующий день женщина, по обыкновению, пришла к ступе. Глядит — а на ней обильно выступила кровь. Побледнев от ужаса, старуха опрометью помчалась вниз. Добравшись до селения, она заголосила на всю округу, чтобы было слышно всем:



— Спасайтесь, люди добрые, бегите скорей отсюда! Того и гляди, гора обрушится, и на этом месте разверзнется морская бездна!



Затем она кинулась домой, созвала детей и внуков, и, взвалив на плечи свой скарб, они спешно покинули селение.



Глядя на них, молодые шутники хватались за животы от смеха.



Вдруг невесть откуда послышался гул и грохот, и было трудно разобрать, то ли ураган надвигается, то ли это отдаленные раскаты грома. Небо сделалось черным, как ночью, и в довершение всего этого ужаса качнулась гора.



— Что это? — не успели воскликнуть люди, как гора начала рушиться.



«Видно, правду говорила старуха»,— поняли тут селяне и бросились бежать прочь.



Кое-кому удалось уцелеть, но и эти немногие плакали навзрыд: кто-то разлучился с родителями, кто-то растерял детей, а кто-то лишился всего своего имущества.



Одна только старуха не пострадала — ей удалось не только спасти своих детей и внуков, но и сберечь нажитое добро.



Гора же в конце концов рухнула, и на том месте разверзлась морская бездна. А молодые люди, смеявшиеся над словами старухи, погибли все до единого.



Вот какие чудеса случались в старину.


Прикрепленное изображение (вес файла 143.2 Кб)
landscape_24.jpg
Дата сообщения: 26.07.2009 02:00 [#] [@]

Стефан Цвейг



Легенда о сестрах-близнецах





В одном южном городе, имени которого я предпочитаю не называть, как-то под вечер, пройдя узким переулком и завернув за угол, я вдруг увидел очень старинное здание с двумя высокими башнями, столь сходными между собой, что в вечерних сумерках одна казалась тенью другой. Это была не церковь и, по-видимому, не дворец древних времен; массивными внушительными стенами здание напоминало монастырь, однако его архитектура носила явно светский характер, хотя назначение его представлялось неясным. Вежливо приподняв шляпу, я обратился к краснощекому мужчине, сидевшему за стаканом янтарного вина на террасе маленького кафе, с просьбой сообщить мне, как называется это здание, которое столь величаво высится над низенькими крышами соседних домов. Мой собеседник удивленно посмотрел на меня, потом улыбнулся тонкой улыбкой и неторопливо заговорил:



- Затрудняюсь дать вам точные сведения. На плане города оно, вероятно, обозначено как-нибудь иначе, мы же называем его, по-старинному, "Дом сестер", потому ли, что обе башни так похожи друг на друга, или, быть может, потому, что...



Он запнулся и уже без улыбки испытующе взглянул мне в лицо, словно желая удостовериться, достаточно ли возбуждено мое любопытство. Но неполный ответ удваивает интерес,-- мы очень быстро разговорились, и я охотно принял его предложение выпить стакан терпкого золотистого вина. Перед нашими взорами, в свете медленно подымающейся луны, таинственно поблескивало кружево башен; вечер был теплый, вино пришлось мне по вкусу, так же как и рассказанная моим собутыльником занимательная легенда о сестрах-близнецах, которую я передаю здесь добросовестно, не ручаясь, однако, за ее историческую достоверность.



Войско императора Феодосия расположилось на зимние квартиры в тогдашней столице Аквитании; когда загнанные лошади благодаря длительному отдыху снова обрели гладкую, словно атлас, шерсть, а солдаты уже начали скучать, случилось так, что предводитель конницы, лангобард по имени Герилунт, влюбился в красавицу лавочницу, продававшую на окраине города пряности и медовые коврижки. Он был охвачен столь сильной страстью, что, невзирая на ее низкое происхождение и торопясь заключить ее в объятия, тотчас сочетался с ней браком и поселился в княжеском доме на рыночной площади. Там они провели, скрываясь от посторонних взоров, много недель; влюбленные друг в друга, они забыли людей, время, императора и войну. Но пока они, поглощенные своей страстью, еженощно засыпали в объятиях друг друга, время не дремало.



Внезапно налетел с юга весенний ветер, его горячее дыхание растопило лед замерзших рек, по его легкому следу распускались на лугах крокусы и фиалки. Мгновенно зазеленели деревья, влажными бугорками пробились на застывших ветвях почки; весна подымалась с дымящейся земли, а с ней воспрянула и война. Однажды ранним утром медная колотушка у ворот властно нарушила утренний сон влюбленных: приказ императора повелевал военачальнику снарядиться и выступить в поход. Барабаны били тревогу, ветер громко шумел в знаменах, подковы оседланных коней цокали на рыночной площади. Тогда Герилунт торопливо вырвался из нежно обвивавших его рук своей зимней жены, ибо ярче любви пылали в нем честолюбие и мужская жажда брани. Равнодушный к слезам супруги, он не дозволил ей сопровождать себя, оставил ее в своем просторном доме и во главе конного отряда вторгся в мавританские земли. В семи битвах он разгромил неприятеля, огненной метлой вымел разбойничьи замки сарацинов, покорил их города и победоносно разграбил страну до самого моря, где ему пришлось нанять парусники и галеры, чтобы переправить на родину богатейшую добычу. Никогда еще победа не была столь молниеносной, военный поход столь блистательным. Не удивительно, что император, желая отблагодарить доблестного воина, уступил ему за небольшую дань север и юг завоеванной страны в ленное пользование и управление. Теперь Герилунт, которому доселе седло заменяло и дом и родину, мог бы в полном достатке вкушать покой до конца своих дней. Но честолюбие, не утоленное, а, напротив, раззадоренное быстрым успехом, требовало большего: он не хотел быть подданным и данником своего государя, и лишь королевский венец казался ему достойным украсить светлое чело его супруги. Он начал сеять смуту в своем войске, готовя возмущение против императора. Но предательски раскрытый заговор не удался. Потерпев поражение еще до битвы, отлученный от церкви, покинутый своими всадниками, Герилунт вынужден был бежать в горы; там, за щедрую мзду, крестьяне во время сна насмерть забили опального военачальника.



В тот самый час, когда римские воины нашли в сарае на соломенной подстилке окровавленный труп мятежника и, сорвав с него платье и драгоценности, бросили, нагого, на свалку, его жена, не ведая о гибели мужа, родила во дворце, на роскошном парчовом ложе, двойню; девочек-близнецов при большом стечении народа окрестил сам епископ и нарек их Софией и Еленой. Но еще не умолк гул церковных колоколов и звон серебряных чарок на пиру, когда внезапно пришла весть о мятеже и гибели Герилунта, а вслед за ней - вторая: император, согласно общепризнанному закону, требовал для своей казны дом и имущество мятежника. Итак, после столь краткого счастья красавица лавочница, едва оправившись от родов, снова была вынуждена надеть свое реденькое шерстяное платье и спуститься в промозглую уличку на окраине города; но прежней нищете сопутствовали теперь горечь разочарования и забота о двух малютках. Снова сидела она с утра до вечера на низкой деревянной скамеечке в своей лавчонке, предлагая соседям пряности и сладкие медовые коржики, и нередко вместе со скудными грошами на ее долю выпадали злые насмешки. Горе быстро погасило блеск ее очей, преждевременная седина посеребрила волосы. Но за все лишения и невзгоды вознаграждали ее резвость и чарующая прелесть сестер-близнецов, унаследовавших обаятельную красоту матери; они были столь сходны обличьем и живостью речи, что одна казалась зеркальным отражением пленительного образа другой. Не только чужие, но и родная мать подчас не могла отличить Елену от Софии, так велико было это сходство. И она велела Софии носить на руке льняную тесемочку, чтобы отличать ее по этому признаку от сестры, ибо, услыхав голос или увидев лицо дочери, она не знала, каким именем назвать ее.



Но сестры, унаследовав победную красоту матери, роковым образом получили в удел и необузданное честолюбие и жажду власти, отличавшие их отца; каждая стремилась во всем превзойти не только сестру, но и всех ровесниц. Еще в те ранние годы, когда дети обычно мирно и бесхитростно играют друг с другом, сестры во всякое дело вносили соревнование и зависть. Если кто-нибудь, плененный красотой одной из девочек, надевал ей на палец колечко, не подарив другой такого же, если волчок одной вертелся дольше, чем волчок другой, мать заставала обиженную на полу, с засунутым в рот кулачком, злобно стучащей ножками об пол. Похвала, ласковое слово, обращенное к одной сестре, вызывало ревность другой, и, хотя они были так схожи между собой, что соседи в шутку называли их "зеркальцами", они непрерывно мучили друг друга бешеной завистью. Тщетно пыталась мать потушить разгоравшееся пламя чрезмерного честолюбия враждующих сестер, тщетно старалась ослабить вечно натянутые струны соревнования; ей пришлось убедиться, что злосчастное наследие отца продолжает жить в несозревших душах детей, и только сознание, что благодаря этому неустанному соревнованию обе девочки стали самыми умелыми и ловкими среди своих ровесниц, служило ей некоторым утешением. За что бы ни взялась одна, другая тотчас же старалась превзойти ее. И так как обе девочки обладали от природы проворством рук и сметливостью, то они быстро научились всем полезным и приятным женским искусствам, а именно: прясть лен, красить материю, оправлять драгоценные камни, играть на флейте, грациозно танцевать, сочинять затейливые стихи и петь их под звуки лютни, не в пример придворным дамам, они даже изучали латынь, геометрию и высшие философские науки, с которыми знакомил их, по доброте сердечной, один старый диакон. И скоро во всей Аквитании не стало девушки, равной по красоте, воспитанию и гибкости ума двум дочерям лавочницы. Но никто не мог бы сказать, кому из двух слишком уж одинаковых сестер, Елене или Софии, принадлежит первенство, ибо никто не отличил бы одну от другой, ни по облику, ни по движениям, ни по речи.



Но вместе с любовью к изящным искусствам и приобщением ко всему тому, что наполняет душу и тело пылким стремлением вырваться из узкого ограниченного мирка в бескрайние просторы духа, в обеих девушках росло жгучее недовольство низким положением матери. Возвращаясь домой из академии, с диспутов, где они состязались с учеными, искусно перебрасываясь тонкими аргументами, или с танцев, - еще овеянные звуками музыки, - они заставали в своей прокопченной уличке растрепанную мать, которая до позднего вечера торговалась с покупателями из-за горсти перечных зерен или нескольких позеленевших медяков. Они стыдились своей беспросветной нищеты и, лежа без сна на колкой ветхой циновке, больно царапавшей горячее девичье тело, проклинали свою судьбу, ибо, превосходя красотой и умом знатнейших дам, призванные носить мягкие пышные одежды, звеня драгоценными украшениями, - они были похоронены в затхлой, глухой дыре и могли, в лучшем случае, выйти замуж за бондаря - соседа слева, или оружейника - соседа справа; а ведь они дочери великого полководца, с королевской кровью в жилах и властной душой. Они жаждали сверкающих чертогов и раболепной толпы слуг, жаждали богатства и могущества, и, если случайно мимо них проносили благородную даму в дорогих мехах, с сокольничими и телохранителями вокруг легко колеблющихся носилок, щеки их становились такими же белыми от злобы, как зубы во рту.



Бурно вскипало в крови необузданное честолюбие мятежного отца, который также не хотел мириться с золотой серединой, со скромной судьбой; день и ночь они только о том и думали, как бы вырваться из столь недостойного существования.



И вот хоть и неожиданным, но вполне понятным образом случилось, что в одно прекрасное утро София, пробудясь, нашла ложе сестры опустевшим: Елена, ее двойник, зеркало всех ее вожделений, тайно скрылась ночью, и встревоженная мать со страхом спрашивала себя, уж не похитил ли ее кто-нибудь силой, ибо многие знатные юноши поражены были двойным сиянием сестер и ослеплены им до потери рассудка. Наскоро одевшись, она бросилась к наместнику, который именем императора правил городом, заклиная его выслать погоню за злодеем. Тот обещал. Но уже на другой день, к великому стыду матери, распространился слух, что Елена, едва созревшая для любви, по доброй воле бежала с юношей высокого рода, взломавшим ради нее отцовские ларцы и сундуки. Неделю спустя вслед за первой вестью пришла другая, еще более ужасная: путники рассказывали, как пышно живет юная блудница в соседнем городе со своим любовником, окруженная слугами, соколами и заморскими зверями, щеголяя в мехах и парче, на соблазн всем честным женщинам. Но не успели эту весть разжевать болтливые людские уста, как новая, еще более страшная, явилась на смену: Елена, опустошив мешки и карманы безусого мальчишки, покинула его и перебралась во дворец казначея, древнего старика, всегда слывшего скрягой, отдала ему свое юное тело за еще большую роскошь и теперь безжалостно грабит его. Через несколько недель, повыдергав золотые перья казначея, она бросила его, словно общипанного и выпотрошенного петуха, взяв себе другого любовника: этого сменил новый, еще более богатый, и вскоре ни у кого уже не оставалось сомнений, что Елена в соседнем городе торгует своим юным телом не менее усердно, чем дома ее мать - пряностями и сладкими медовыми коврижками. Тщетно слала несчастная вдова гонца за гонцом к заблудшей дочери, умоляя ее не позорить столь кощунственно память отца. Мера непотребства переполнилась, когда однажды, к вящему стыду матери, от ворот города двинулось по улице пышное шествие: впереди шли скороходы в ярко-алых одеждах, за ними следовали, как при въезде вельможи, всадники, и среди них, окруженная резвыми персидскими собаками и диковинными обезьянами, Елена, юная гетера, пленительная, как ее тезка - Прекрасная Елена, некогда потрясавшая царства, - и разодетая, словно языческая царица Савская, вступающая в Иерусалим. Собрались ротозеи, заработали языки; ремесленники выбегали из своих хижин, писцы бросали пергамент, толпа любопытных окружила шествие; потом всадники и слуги выстроились для почетной встречи на рыночной площади. Наконец, распахнулась завеса, и юная блудница надменно перешагнула порог дворца, принадлежавшего когда-то ее отцу; расточительный любовник, ради трех жарких ночей, откупил его у казны для Елены. Точно в свою вотчину вступила она в покой, где на парчовом ложе ее родила мать, и вскоре давно покинутые хоромы наполнились дорогими языческими статуями, холодный мрамор одел деревянные лестницы, мозаичные плиты покрыли полы, словно плющом обвили стены тканые ковры с изображением людей и событий; звон золотых чаш сливался со звуками музыки на праздничных пиршествах, ибо, обученная всем искусствам, пленяя всех молодостью, умом, Елена скоро стала самой прославленной и самой богатой из гетер. Из соседних городов, из чужих стран стекались богачи - христиане, язычники, еретики, чтобы хоть раз вкусить ее ласк, и так как жажда могущества Елены не уступала безудержному честолюбию ее отца, она железной рукой держала влюбленных и безжалостно затягивала петлю страсти, пока не выманивала все их состояние. Даже сын наместника, и тот вынужден был уплатить изрядный выкуп ростовщикам и заимодавцам, когда после недели любовных утех, все еще одурманенный и вместе с, тем жестоко отрезвленный, покинул объятия и дом Елены.



Не удивительно, что столь бесстыдное поведение злило честных женщин города, особенно - пожилых. В церквах проповедники обличали порок, женщины на рынке гневно сжимали кулаки, и часто во дворце звенели окна и ворота от пущенных в них камней. Но как ни возмущались добродетельные женщины - покинутые жены, одинокие вдовы, - как ни негодовали старые, искушенные в своем ремесле блудницы, как они ни обливали грязью этого дерзкого, внезапно ворвавшегося на их луга наслаждения жеребенка, никто не пылал гневом сильнее, чем София, сестра Елены. Не потому терзалась она, что та предается пороку; нет, ее мучило раскаяние, что сама она упустила случай, когда знатный юноша сделал ей такое же предложение, и вот все то, о чем она втайне мечтала, власть над людьми и жизнь в роскоши, досталось сестре, а в ее холодную каморку по-прежнему врывается ветер и воет наперегонки с ворчливою матерью. Правда, Елена, в хвастливом упоении своим богатством, неоднократно посылала ей дорогие наряды, но гордость Софии не позволяла ей принимать подачки. Нет, не могло утолить ее честолюбие бесславное подражание смелой сестре; она не желала драться с ней из-за любовников, как в детстве из-за сладкого пряника. Ее победа должна быть полной. День и ночь размышляя о том, как бы заставить людей поклоняться ей и прославлять ее больше сестры, она убедилась по настойчивому вниманию к ней мужчин, что сохраненный ею скромный дар - девственность и незапятнанная честь - превосходная приманка и что умная женщина может извлечь немалую выгоду из этого достояния. И потому она решила обратить в сокровище именно то, что сестра опрометчиво расточила, и выставить напоказ свою добродетель так же, как сестра-гетера - свое тело. Если та стяжала славу горделивой роскошью - она прославится смиренной бедностью. Еще не угомонились языки сплетников, как в один прекрасный день любопытство изумленного города получило новую пищу: София, сестра гетеры Елены, стыда ради и во искупление прелюбодейной жизни сестры, покинула греховный мир и вступила послушницей в благочестивый орден, посвятивший себя уходу за хворыми и немощными. Опоздавшие любовники рвали на себе волосы от досады, что нетронутое сокровище ускользнуло из их рук. Но все набожные люди, радуясь небывалому случаю противопоставить сластолюбию пленительный образ богобоязненной красоты, усердно разносили по свету эту весть, и не было девушки в Аквитании, которую славословили бы так ревностно, как Софию, самоотверженно день и ночь ухаживающую за покрытыми язвами больными и не гнушавшуюся даже прокаженных. Женщины преклоняли колена, когда она в белоснежном чепце проходила мимо, опустив глаза, епископ неоднократно хвалил ее в своих проповедях, как благороднейший пример женской добродетели, а дети благоговейно смотрели на нее, словно на невиданное небесное светило. И вдруг - легко можно себе представить досаду Елены - внимание всей страны отвернулось от нее и обратилось на непорочную жертву искупления, которая, страшась греха, словно белый голубь, воспарила в горние пределы смиренномудрия.



Поистине, словно созвездие Близнецы, сияла в последующие месяцы слава сестер над восхищенной страной на радость и грешникам и благочестивым. Ибо если первые находили у Елены усладу телесную, то духовной усладой дарил вторых блистающий добродетелью образ Софии, и, в силу такого раздвоения, впервые от начала мира в этом городе Аквитании царство божие отделено было от царства дьявола столь отчетливо и наглядно. Целомудренный видел в Софии своего ангела-хранителя, а погрязший в грехах вкушал наслаждение в объятьях ее недостойной сестры. Но в душе смертного между добром и злом, между плотью и духом пролегают потаенные тропки, и вскоре оказалось, что как раз эта двойственность неожиданно явилась источником соблазна. Ибо сестры-близнецы, вопреки столь различному образу жизни, оставались внешне как две капли воды похожими друг на друга: тот же рост, те же глаза, та же улыбка и чарующая прелесть; не удивительно, что многих мужчин охватило смятение. Случалось, что юноша, проведя знойную ночь в объятиях Елены, утром торопился уйти от нее, дабы поскорей смыть с души грех, и вдруг останавливался как вкопанный, протирая глаза, - уж не дьявольское ли это наваждение? Ибо смиренная послушница в скромном сером одеянии, которая катила в кресле по саду больницы страдающего одышкой старика и без отвращения кротко и ласково вытирала больному беззубый слюнявый рот, казалась юноше женщиной, только что оставленной им на ложе. Он пристально вглядывался: да, те же губы, те же мягкие и нежные движения, правда в порыве не земной страсти, а в возвышенной любви к ближнему; он вглядывался, глаза у него загорались, и мало-помалу монашеское одеяние становилось прозрачным и сквозь него проступало хорошо знакомое тело блудницы. И такой же обман чувств смущал душу тех, кто, выйдя из дому, где он только что с благоговейным трепетом смотрел, как оказывает помощь целомудренная София, за первым углом натыкался на нее, но странно преображенную, - роскошно одетую, с обнаженной грудью, в толпе поклонников и слуг торопящуюся на пир. Это Елена, не София, говорили они себе, и все же, глядя на послушницу, не могли не видеть ее наготы, и грешные мысли соблазняли их в самом благочестии. От этой раздвоенности произошло такое смятение чувств, что порой желания, наперекор воле, шли превратным путем, и случалось, что юноши в объятиях продажной сестры грезили о непорочной, а встречаясь с доброй самаритянкой, взирали на нее с плотским вожделением. Ибо творец мира сего, когда мастерил мужчин, явно что-то перекосил в них; поэтому они всегда требуют от женщин обратное тому, что те им предлагают: если женщина легко отдается им, мужчины вместо благодарности уверяют, что они могут любить чистой любовью только невинность. А если женщина хочет соблюсти невинность, они только о том и думают, как бы вырвать у нее бережно хранимое сокровище. И никогда не находят они покоя, ибо противоречивость их желаний требует вечной борьбы между плотью и духом; здесь же какой-то затейливый бес затянул двойной узел, ибо блудница и монахиня, Елена и София, так походили друг на друга, что казались одной и той же женщиной, и никто уже точно не знал, к которой из них вожделеет. И стало так, что беспутная молодежь города чаще толпилась у ворот больницы, чем в тавернах, и развратники, соблазнив блудницу золотом, заставляли ее для любовных утех надевать серое монашеское одеяние, дабы обольщать себя мыслью, будто они обнимают неприступную Софию. Весь город, вся страна мало-помалу были втянуты в эту нелепую бесовскую игру самообмана, и ни увещания епископа, ни уговоры правителя города не могли прекратить изо дня в день повторявшегося кощунства.



Казалось бы, сестры, окруженные поклонением и почестями, могли полюбовно поделить между собой славу и успокоиться тем, что одна - самая богатая, а другая - самая благочестивая женщина в городе; но обе, снедаемые честолюбием, с гневно бьющимся сердцем только и думали о том, как бы нанести друг другу урон. София со злости кусала губы, когда до нее доходили слухи, что сестра в греховном лицедействе глумится над ее благочестивой жизнью, Елена же ударами плети осыпала слуг, доносивших о том, что паломники стекаются в город, чтобы поклониться ее сестре, а женщины целуют землю, по которой ступала ее нога. Но чем больше зла они друг другу желали, чем сильнее ненавидели друг друга, тем тщательнее прятали они свои истинные чувства под личиной сострадания. Елена за пиром со слезами в голосе сокрушалась о сестре, столь безрассудно принесшей в жертву свою молодость и все радости жизни ради дряхлых стариков, которым давно пора умирать; София же неизменно заканчивала вечернюю молитву словами о несчастных грешницах, которые в безумии своем, ради мимолетных бренных благ земных, лишаются наивысшей отрады - посвятить свою жизнь добрым и богоугодным делам. Но убедившись, что ни засылаемые друг к другу послы, ни доносчики не могут сбить их с однажды избранного пути, сестры понемногу стали снова сближаться, словно два атлета, хранящих видимость равнодушия, но уже нацеливших глаза и руки для сокрушительного удара. Все чаще стали они посещать друг друга, проявляя взаимную нежную заботу, и в то же время каждая готова была душу отдать, лишь бы повредить другой.





(окончание следует).


Прикрепленное изображение (вес файла 284.7 Кб)
(Портрет Лукреции Борджиа).jpg
Дата сообщения: 30.07.2009 02:12 [#] [@]

Стефан Цвейг



Легенда о сестрах-близнецах



(окончание)





Однажды после вечерни София благочестивая опять пришла к сестре, чтобы еще раз словом убеждения попытаться отвлечь ее от порочной жизни. Снова принялась она красноречиво поучать Елену, уже начинавшую терять терпение, как дурно она поступает, превращая данное ей богом тело в средоточие греха. Елена, богоданное тело которой в это время умащали служанки, готовя его к греховному ремеслу, слушала сестру, полугневаясь, полусмеясь, и раздумывала, довести ли докучливую проповедницу до ярости богохульными речами, или позвать в свои покои несколько красивых юношей для вящего ее смущения. И вдруг - словно тихо жужжащая муха коснулась ее виска - у нее мелькнула мысль, столь коварная и дерзкая, что она едва удержалась от смеха. Круто изменив свое наглое поведение, она выгнала служанок и банщиков и, как только осталась наедине с сестрой, принялась каяться, пряча под смиренно опущенными веками огненный взор. О, пусть сестра не думает, начала искушенная в притворстве Елена, что сама она не стыдится своей беспутной, греховной жизни. Не раз овладевало ею отвращение к животному сластолюбию мужчин, не раз давала она себе слово навсегда отринуть порок и вести честную, скромную жизнь. Но она убедилась, что всякое сопротивление напрасно; София, сильная духом, не подверженная, как она, слабости плоти, и -не подозревает, сколько соблазна заключено в могуществе мужчин, перед которым не может устоять ни одна женщина, посвященная в тайны любви. Ах, она - счастливица - не знает, сколь неотразима властная сила мужчины, не знает, какая в ней неизъяснимая услада, покоряющая женщин вопреки их воле.



София, пораженная такой исповедью, неожиданной для нее в устах жадной до денег и наслаждений сестры, не замедлила пустить в ход все свое красноречие. Наконец-то и ее осенила божественная благодать, начала она поучать Елену, ибо отвращение к греху - верный путь к познанию добра. Но напрасно она поддается малодушию, уверяя, что невозможно побороть искушения плоти; несокрушимая воля к добру, ежели душа преисполнится ею, может устоять перед любым соблазном - таких примеров великое множество в истории язычников и христиан. Но Елена печально опустила голову. О да, сокрушенно отвечала она, и ей доводилось читать о доблестной борьбе праведников с дьяволом любострастия. Но бог наделил мужчин не только могучим телом, но и твердостью духа, сотворив их победоносными воинами за дело божие. А слабая женщина, с тяжким вздохом проговорила она, не в силах противостоять козням и прельщениям мужчин, и за всю свою жизнь она не видела женщины, которая не уступила бы настойчивому желанию мужчины.



- Как можешь ты так говорить, - вознегодовала София, задетая в своей неукротимой гордыне. - Разве я сама не живой пример тому, что твердая воля может противостоять домогательству мужчин? С утра до вечера осаждает меня мерзостная орда, даже в больницу пробираются они, преследуя меня по пятам, и к ночи я нахожу на своем ложе письма, исполненные гнусных обольщений. Но никто не видел, чтобы я удостоила одного из них хотя бы взглядом, ибо воля ограждает меня от соблазна. Нет правды в твоих словах: покуда женщина истинно гнушается греха, она не уступает, тому пример я сама.



- Ах. я знаю, ты, счастливица, доселе сумела уберечь себя от соблазна, - с притворным смирением отвечала Елена, покосившись на сестру, - но это потому, что тебя хранит монашеское платье и суровый долг, который ты возложила на себя. Тебе защитой весь святой орден благочестивых сестер. Ты не одинока, не беззащитна, как я! Не думай, что чистотой своей ты обязана только собственной твердости. Я даже уверена, что и ты, София, побыв наедине с юношей, не найдешь в себе ни сил, ни желания противиться ему. И ты уступишь так же, как уступаем мы все.



- Никогда! Нет, никогда! - вскричала с гневом София. - Я готова и без защиты моего облачения одной своей волей выдержать любой искус.



Только этого Елене и нужно было. Шаг за шагом заманивая сестру в расставленные сети, она упрямо оспаривала слова Софии, пока та, наконец, выведенная из терпения, сама не стала настаивать на испытании. Она желает, нет, требует проверки, дабы слабая духом Елена воочию убедилась, что своим целомудрием она, София, обязана не защите извне, а собственной силе. Елена нарочито долго молчала, как будто обдумывая слова Софии, а между тем сердце замирало у нее от нетерпения и злорадства; наконец, она промолвила:



- Слушай, София, я знаю, как подвергнуть тебя испытанию. Завтра вечером я жду Сильвандра, самого красивого юношу в стране; ни одна женщина не может устоять перед ним, но выбор его пал на меня. Двадцать восемь миль проедет он верхом ради меня; он привезет с собою семь фунтов чистого золота и другие подарки, надеясь разделить со мною ложе. Но если бы даже он пришел с пустыми руками, я и тогда не прогнала бы его, а даже отдала бы столько же золота, чтобы провести с ним ночь, ибо нет юноши красивее и любезнее его. Бог создал нас с тобою столь схожими лицом; голосом и станом, что, если ты наденешь мое платье, никто не заподозрит обмана. Прими завтра вместо меня Сильвандра в моем доме и раздели с ним трапезу. Если он, приняв тебя за меня, потребует твоих ласк, отказывай ему под любыми предлогами. Я же в соседнем покое буду ждать и следить, окажешься ли ты в силах до полуночи противиться ему. Но берегись, сестра; велик и опасен соблазн его близости, а еще опаснее слабость нашего сердца. И я боюсь, сестра, что ты, привыкнув к отшельнической жизни, по неведению поддашься соблазну, а потому заклинаю тебя отказаться от столь дерзкой игры.



Елейная речь коварной сестры, которой она то заманивала, то предостерегала Софию, только подливала масла в огонь. Если испытание заключается в таком пустяке, гордо объявила София, то она не сомневается, что с легкостью выдержит его, и не только до полуночи, но даже до утренней зари; она просит лишь дозволения запастись кинжалом на случай, если бы юноша осмелился прибегнуть к насилию.



Услышав столь высокомерные слова, Елена, точно в порыве благоговения, опустилась на колени перед сестрой; на самом же деле она хотела только скрыть злорадство, сверкнувшее в ее глазах. И так было условленно, что на другой день благочестивая София примет Сильвандра; Елена в свою очередь поклялась навеки отказаться от порочной жизни, если сестре удастся победить соблазн. София поспешно возвратилась к монахиням, дабы укрепиться духом подле этих богобоязненных женщин, отвернувшихся от мира и посвятивших свою жизнь убогим и больным.



Она с удвоенным рвением ходила за самыми немощными и расслабленными и, глядя на их тяжелые недуги, проникалась мыслью о бренности всего земного: разве эти заживо гниющие страдальцы не знали некогда любви, не предавались страсти? И что же осталось от них? - плесень, тлен, в котором едва теплилась жизнь.



Но и Елена не сидела сложа руки. Искушенная во всех ухищрениях, при помощи которых вызывают Эроса, своенравного бога, и удерживают его, она первым делом велела своему повару, уроженцу Южной Италии, приготовить особые яства, сдобренные всевозможными возбуждающими пряностями: в паштет она приказала положить бобровое семя, любострастные коренья и испанский перец; в вино подмешать белены и одуряющих трав, которые туманят ум и нагоняют дремоту. Не забыла она и музыку, эту извечную сводню, словно теплый ветерок навевающую истому на душу. Нежнейшие флейты и пылкие цимбалы притаились в соседнем покое, скрытые от взоров и потому предательски опасные для одурманенных чувств. Предусмотрительно расставив таким образом сети дьявола, она стала нетерпеливо поджидать столь кичившуюся своей добродетелью сестру; когда та пришла, бледная от бессонной ночи, взволнованная предстоящей, добровольно вызванной, опасностью, ее на пороге окружил рой юных служанок; они повели изумленную послушницу к благоухающему водоему. Там они сняли с краснеющей от стыда Софии серое монашеское платье и принялись умащать ее плечи, бедра и спину растертыми лепестками цветов и благовонными мазями столь нежно и вместе с тем крепко, что кровь жгуче прилила к коже. По разгоряченному телу струилась то прохладная, то теплая вода, проворные руки увлажняли его нарциссным маслом, нежно мяли его и так усердно натирали лоснящуюся кожу кошачьими шкурками, что голубые искры вспыхивали на шерсти, - словом, они готовили к любовным утехам богобоязненную Софию, которая не осмелилась оказать сопротивления, точно так же, как ежевечерне - Елену. Издали доносились тихие, вкрадчивые звуки флейты, а от стен исходило благоухание смолы, капля за каплей сочившейся из сандаловых светильников. И когда, наконец, София, весьма смущенная всем проделанным над нею, легла на ложе и в металлических зеркалах увидала свое отражение, она показалась себе чужой, но прекрасной, как никогда. Она упивалась ощущением легкости и свежести своего тела и вместе с тем стыдилась охватившей ее сладостной неги.



Однако ей недолго пришлось предаваться противоречивым чувствам. Елена подошла к ней и, ласкаясь, как котенок, стала льстивыми словами восхвалять ее красоту, пока та резко не оборвала поток ее суетной речи. Еще раз лицемерно обнялись сестры, скрывая волнение: одна терзалась тревогой и страхом, другая сгорала от злобного нетерпения. Затем Елена приказала зажечь свечи и скользнула, точно тень, в соседний покой, дабы насладиться подстроенным ею зрелищем.



Коварная блудница успела заранее предупредить Сильвандра о том, какое двусмысленное приключение его ожидает, и настойчиво посоветовала ему на первых порах рассеять страхи целомудренной послушницы сдержанным и благопристойным обращением с нею. И вот когда Сильвандр, предвкушая победу в этом забавном и необычном состязании, наконец явился и София левой рукой невольно схватилась за кинжал, которым она вооружилась для защиты от насилия, она с удивлением увидела, что известный своею дерзостью распутник преисполнен самой почтительной учтивости. Ибо, предупрежденный Еленой, он не только не пытался обнять замирающую от страха Софию или приветствовать ее слишком вольными словами, но смиренно преклонил перед ней колено. Потом, подозвав слугу, он взял из его рук тяжелую золотую цепь и пурпуровое одеяние из провансальского шелка и попросил разрешения накинуть его ей на плечи, а цепь надеть на шею. В столь вежливо изъясненной просьбе София не могла ему отказать и дала согласие; не шевелясь стояла она, пока он облекал ее в богатый наряд, когда же он надевал ей на шею цепь, она вместе с прохладой металла ощутила на затылке легкое прикосновение горячих пальцев. Но так как Сильвандр этим и ограничился, то у Софии не было никаких причин для гневного отпора. С притворной скромностью он снова склонился перед ней и, сказав, что он недостоин разделить с ней трапезу, ибо не стряхнул с себя дорожную пыль, смиренно попросил дозволения раньше умыться и переменить платье. София смутилась, но позвала служанок и велела отвести гостя в покой для омовения. Однако служанки, послушные тайному приказу Елены, намеренно превратно истолковали слова Софии и мгновенно совлекли с юноши одежды, так что он предстал перед нею нагой и прекрасный, точно изваяние Аполлона – языческого бога, стоявшее прежде на рыночной площади и разбитое на куски по приказанию епископа. Потом они натерли его маслами, омыли ему ноги теплой водой, не спеша вплели розы в волосы улыбающемуся обнаженному юноше и, наконец, облачили его в новый пышный наряд. И когда Сильвандр вторично приблизился к Софии, он показался ей еще прекраснее прежнего. Но едва заметив, что ее пленяет его красота, она в гневе на самое себя поспешила удостовериться, что спрятанный в складках платья спасительный кинжал под рукой. Однако никакой нужды выхватывать его не было, ибо юноша с не меньшим уважением, чем ученые магистры, посещавшие больницу, вежливо занимал ее пустыми речами, и все еще - теперь уже скорее к огорчению ее, чем к удовольствию, - не представлялся случай блеснуть перед сестрой примерной женской стойкостью: как известно, для того, чтобы отстоять свою добродетель, необходимо, чтобы кто-нибудь покусился на нее. Однако Сильвандр, видимо, и не помышлял об этом, и в томных звуках флейты, все громче раздававшихся в соседнем покое, было больше нежной страсти, чем в словах, которые произносили алые уста юноши, казалось, созданные для любви. Точно сидя за столом в кругу мужчин, он невозмутимо повествовал о состязаниях и военных походах и так искусно притворялся равнодушным, что София и думать забыла об осторожности. Беспечно лакомилась она пряными яствами и пила дурманящее вино. Раздосадованная, даже разозленная тем, что юноша не дает ей ни малейшего повода доказать сестре свою неприступность и дать волю праведному гневу, она, наконец, сама пошла навстречу опасности. Неведомо как и откуда на нее вдруг нашло задорное веселье, она стала громко смеяться, раскачиваясь и вертясь во все стороны, но ей не было ни стыдно, ни страшно - ведь до полуночи не так уж далеко, кинжал под рукой, а этот мнимопламенный юноша холоднее, чем стальное лезвие. Все ближе и ближе придвигалась она к нему в надежде, что наконец-то представится случай победоносно отстоять свою добродетель; сама того не желая, богобоязненная София, снедаемая честолюбием, изощрялась в искусстве обольщения в точности так, как это делала, ради сугубо земных благ, ее прелюбодейка сестра.



Но мудрое изречение гласит, что, если тронуть хотя бы волос в бороде дьявола, он непременно вцепится тебе в загривок. Так, в пылу соревнования, случилось и с Софией. От вина, приправленного дурманом без ее ведома, от курящихся благовоний, от сладостно-томящих звуков флейты у нее стали путаться мысли. Речь превратилась в невнятный лепет, смех - в пронзительный хохот, и ни один доктор медицины, ни один правовед не мог бы доказать перед судом, случилось ли это с ней во сне или наяву, в опьянении или в твердой памяти, с ее согласия или вопреки ее воле, но так или иначе - задолго до полуночи произошло то, что, по велению бога или его соперника, рано или поздно должно произойти между женщиной и мужчиной. Из потревоженных складок одежды со звоном упал на мраморные плиты пола припрятанный кинжал, но - странно: утомленная праведница не подняла его, не вонзила в грудь дерзкого юноши; ни плача, ни шума борьбы не донеслось до ушей Елены. И когда, в полночь, торжествующая блудница ворвалась с толпою слуг в комнату, ставшую брачным покоем, и, сгорая от любопытства, подняла факел над ложем побежденной сестры - напрасно было бы отрицать или каяться. Дерзкие служанки, по языческому обычаю, осыпали ложе розами более алыми, чем щеки краснеющей Софии, слишком поздно опомнившейся и понявшей свое поражение. Но Елена заключила смущенную сестру в объятия и горячо поцеловала ее; пели флейты, гремели цимбалы, словно великий Пан вернулся на христианскую землю; полуобнаженные девушки, точно вакханки, кружились в хороводе, славословя Эроса, отвергнутого бога. Потом они развели костер из благоухающего дерева, и жадные языки пламени пожрали преданный поруганию строгий монашеский наряд. Новообращенную гетеру, которая, не желая признавать свое поражение, томной улыбкой давала понять, что добровольно покорилась прекрасному юноше, служанки так же увенчали розами, как ее сестру; они стояли рядом, взволнованные, с пылающими щеками, одна - сгорая от стыда, другая - торжествуя победу; теперь уже никто не мог бы отличить Софию от Елены, согрешившую смиренницу от блудницы, и взоры юноши переходили от одной к другой с новым, вдвойне нетерпеливым вожделением.



Тем временем охваченные буйным весельем слуги распахнули настежь окна и ворота дворца. Ночные гуляки, поднятый с постели беспутный люд, смеясь и крича, стекался со всех сторон, и солнце еще не успело позолотить кровли, как, словно вода из всех желобов, побежала по улицам молва о блестящей победе Елены над мудрой Софией, порока над целомудрием. Едва услышав о падении столь, казалось, незыблемого оплота добродетели, мужи города поспешили во дворец, где (буде сказано без утайки) нашли радушный прием, ибо София, обращенная столь же мгновенно, как и преображенная, осталась у Елены и всеми силами старалась сравняться с ней пылкостью и усердием. Настал конец раздорам и взаимной зависти; избрав одно и то же позорное ремесло, грешные сестры жили в добром согласии под одной кровлей. Одна убирала волосы, как другая, носила такие же наряды и украшения, что и другая, и так как теперь



они обе одинаково смеялись и шептали нежные слова, то для сластолюбцев началась новая, нескончаемая и увлекательная игра: угадывать по пламенным взглядам, поцелуям и ласкам, кого они держат в объятиях - блудницу Елену или некогда благочестивую Софию. Редко удавалось кому-нибудь узнать, на которую из сестер истрачены деньги, столь разительно было сходство между ними; к тому же лукавые близнецы с особенным удовольствием нарочно дурачили любопытных.



Итак, не впервые в нашем обманчивом мире, Елена восторжествовала над Софией, красота над мудростью, порок над добродетелью, извечно грешная плоть над зыбким и кичливым духом, и вновь подтвердилась истина, на которую сетовал еще Иов многострадальный, что нечестивые благоденствуют на земле, а праведные поставлены на посмешище, непорочные отданы на посрамление. Ибо во всей стране ни мытарь, ни надсмотрщик, ни бондарь, ни ростовщик, ни золотых дел мастер, ни пекарь, ни карманник, ни церковный вор не собирал тяжким трудом своим столько денег, сколько сестры-близнецы своим любовным рвением. С полным единодушием они опустошали самые тяжелые сундуки и самые полные ларцы, деньги и драгоценные каменья, словно проворные мыши, еженощно сбегались в их дом. Унаследовав от матери вместе с красотой бережливость и расчетливость лавочницы, они не расточали золота, как большинство подобных им женщин, на пустые безделушки: нет, они оказались умнее и предусмотрительно отдавали свои деньги в рост, пускали в оборот, ссужая ими



христиан, иудеев и язычников, и притом с таким упорством, что вскорости в этом вертепе скопилось монет, камней, верных долговых обязательств и надежных закладных больше, чем в любом другом доме. Не удивительно, что, имея такой пример перед глазами, молодые девушки той страны уже не желали идти в судомойки и студить руки у лоханей с бельем; и вот, по вине сестер, наконец помирившихся между собой, этот город стяжал наихудшую славу, и его не называли иначе, как новым Содомом.



Но есть истина и в другом старинном изречении: как бы резво ни скакал черт, рано или поздно он сломит ногу. Так и здесь великий соблазн в конечном счете послужил в назидание. Ибо по мере того как шли и уходили годы, мужчины, пресытившись, все меньше увлекались игрой в загадку. Гости являлись реже, раньше гасились факелы в доме, и уже давно все знали о том, о чем не желали знать сестры и о чем молча говорило зеркало мигающим светильникам: о морщинках возле задорных глаз, об отцветающем перламутре блекнувших щек. Напрасно силились они ухищрениями искусства вернуть то, что ежечасно отнимала у них безжалостная природа, напрасно гасили седину на висках, разглаживали ножами из слоновой кости морщины и подкрашивали губы усталого рта; годы, бурно прожитые годы, давали себя знать, и едва миновала юность сестер, как мужчины пресытились ими, ибо пока они отцветали, повсюду кругом появлялись другие девушки, каждый год новый выводок - прелестные создания с маленькой грудью и шаловливыми кудрями, вдвойне обольстительные для мужского любопытства своей нетронутой чистотой. Все тише становилось в доме на рыночной площади, ржавели дверные петли, напрасно горели факелы и благоухали смолы, некому было греться у пылающего очага, некого ждать разряженным сестрам. Флейтисты, лишившись слушателей, забросили свое чарующее искусство и от скуки целыми днями играли в кости, и привратник, обязанный всю ночь поджидать гостей, толстел от избытка непотревоженного сна. Одиноко сидели сестры за длинным столом, некогда звеневшим от взрывов смеха, и, так как никто уже не приходил коротать с ними время, у них было много досуга для воспоминаний о прошлом. И в первую очередь София с грустью думала о том времени, когда, отвернувшись от земных соблазнов, она вела суровую богоугодную жизнь; теперь она часто брала в руки запыленные священные книги, ибо мудрость охотно посещает женщин, когда от них бежит красота. И мало-помалу в обеих сестрах совершалось чудесное превращение, ибо как в дни юности Елена-блудница поборола Софию благочестивую, так теперь София, правда с большим запозданием и успев изрядно нагрешить, с успехом убеждала свою слишком привязанную к земному сестру отказаться от мира. В доме по утрам происходило таинственное движение: София украдкой стала посещать столь позорно некогда покинутую больницу, дабы вымолить прощение у монахинь, сначала одна, а потом вместе с Еленой, и, когда обе сестры объявили, что все нажитые грехом деньги они хотят без остатка на вечные времена завещать больнице, даже маловеры перестали сомневаться в искренности их покаяния.



И так случилось, что в одно прекрасное утро, когда привратник еще спал, две просто одетые женщины, прикрыв лицо от нескромных взоров, бесшумно, словно тени, выскользнули из пышного дома на рыночной площади почти столь же робко и смиренно, как пятьдесят лет тому назад вышла из него другая женщина - их мать, когда возвращалась из нежданного богатства в нищету окраинной улички. Осторожно шмыгнули сестры в боязливо приоткрытые ворота, и те, что в течение целой жизни, соревнуясь в суетном тщеславии, требовали внимания к себе всей страны, теперь смиренно прятали лица, дабы путь их остался неведомым и судьба предана забвению. Если верить молве, они после долгих лет затворничества окончили свою жизнь в женском монастыре чужой страны, где никто не знал об их прошлом. Но богатства, завещанные ими, оказались столь несметными и так велика была ценность золота, украшений, самоцветов и закладных, что решено было во славу города возвести новую больницу, такую прекрасную и величественную, какой еще не знала Аквитания. Некий северный зодчий сделал чертеж, двадцать долгих лет день и ночь трудились толпы рабочих, и когда, наконец, великое дело было закончено, народ в изумлении дивился на новое здание. Ибо не так, как обычно, вздымалась над ним одна грозная четырехугольная башня, - нет, женственно-стройные, одетые в гранитное кружево, высились здесь две башни, одна справа, другая слева, столь сходные между собой размерами, обликом и тонким очарованием резьбы, что с первого дня люди назвали их "сестры-близнецы" - потому ли, что одна была отражением другой, или еще и потому, что народ, который всегда хранит память о знаменательных событиях, передавая ее в веках из рода в род, не хотел забывать легенды, рисующей грешную жизнь и обращение двух сестер, - легенды, которую рассказал мне мой краснощекий собутыльник, быть может уже слегка под хмельком, при свете полночной луны.


Прикрепленное изображение (вес файла 150.3 Кб)
.jpg
Дата сообщения: 30.07.2009 02:15 [#] [@]

Chanda



Ты лучше всех! Полчаса качал весь твой мир себе на компьютер! Обажаю подобные подборки. Спасибо!

Дата сообщения: 30.07.2009 03:03 [#] [@]

Страницы: 123456789101112131415161718192021222324252627282930313233343536373839404142434445464748495051525354555657585960616263646566676869707172737475767778798081828384

Количество просмотров у этой темы: 339498.

← Предыдущая тема: Сектор Орион - Мир Солнце - Царство Флоры

Случайные работы 3D

Сабина Дорсет
город Инфархов
Су-47
L 59
Fiat 500
Technomage Gini

Случайные работы 2D

Death Under Water
Дракончик
Портрет
ШАМАН - "ЗАКЛИНАНИЕ МЕЧА"
Свалка
Ваза
Наверх